Вспомни меня такой

3.1. Не дышать и не догореть.

mus: Владимир Пресняков – Достучаться до небес

Прямо в сердце без ножа
Не уйти, не убежать
Пусть танцует
Ей не жаль пол мира
Я спалю себя дотла
Подарю ей два крыла
Ведь она меня
Взяла и отпустила

Разорванные звенья цепочки царапают пальцы Глеба. Крепко сжимая в ладони половинку некогда целой луны, Бесков поднимает взгляд, понимая, что на этом всё. 

У всего есть начало и конец. Какое-то время можно притворяться, жить взаймы, но рано или поздно, за все долги взыщут сполна. Конец для Яны и Глеба наступил не тогда, когда Бесков уехал. Не в те долгие месяцы, когда пытался жить дальше и верил, что получится все забыть. Он наступил сейчас. От этого понимания не становится легче, наоборот, шевелится где-то внутри отчаяние, уже давно погребенное под плотным слоем напускного безразличия. Теперь Глеб знает: всё ещё можно было склеить, а он доломал.

Он всматривается в полумраке в очертания лица Яны, пытаясь разглядеть за пустотой её глаз хоть что-то. Но там даже тлеющих угольков не осталось. 

– Даже представить себе не могу, как жить дальше. – Голос Татьяны Дмитриевны тонет в размеренном ритме незатейливой мелодии и приглушается звоном столовых приборов. Из всех ресторанов Москвы она выбрала тот, где Глеб оставит треть своей зарплаты за пару чашек кофе и бокал коньяка. – И, главное, хоть бы словом обмолвился раньше, я бы…

– Ты бы что..? – Глеб морщится, наблюдая, как его мать выливает содержимое бокала прямо в кофейную чашку и делает внушительный глоток. – Если отцу не могут помочь лучшие израильские врачи, ты-то что можешь? 

– Да я не об этом. – Отмахивается от него Татьяна Дмитриевна. – Можно было бы заранее подумать, что делать с нашими активами. Может, вложить куда-то или…

– Ты сама себя слышишь? – Втягивая воздух, Глеб сдерживается из последних сил, но его голос звучит гораздо громче, чем следует, и привлекает внимание посетителей за соседними столиками. – У тебя муж умирает, а ты всё о деньгах. Не бойся, дед тебя с голой задницей не оставит – шубой прикроет. 

Татьяна Дмитриевна прижимает скованные дрожью пальцы к вискам и прикрывает глаза, заставляя Глеба раздраженно откинуть на стол тканевую салфетку, которую он крепко сжимал в руках. 

– Не кричи на меня, пожалуйста, Глеб. И так мигрень сводит с ума уже несколько дней.

– Пить нужно меньше.

– Не учи меня как жить. – Алые губы Татьяны Дмитриевны сжимаются в тонкую неровную линию. – Я забочусь о тебе и твоём брате, пока твой отец разбрасывается последними деньгами направо и налево и шикует в своем Израиле. Знаешь, что он сделал? Он залез в ваш с Артёмом трастовый фонд и оплатил своей любимой Яночке все четыре курса во Франкфуртском университете. 

– Я знаю. Это было частью нашего договора. Я заканчиваю школу здесь, а потом вместе с Яной лечу во Франкфурт. 

– Нет, дорогой, на вторую такую путевку в счастливое будущее у твоего отца просто сейчас не хватит. Нужно продавать дом в Италии, еще что-то по мелочи, я не вникала. Я так злилась, ругалась с ним, чтобы поехал ты вместо нее, но потом так подумала… Оно и к лучшему. Пусть едет. За тебя сердце мое спокойно будет, а она… чем дальше, тем лучше. 

– Ты шутишь что ли? – С каждым новым словом Глеб мрачнеет все больше, прекрасно понимая, что мать совершенно серьезна. Он снимает телефон с блокировки, намереваясь позвонить отцу, чтобы выяснить всё наверняка, но Татьяна Дмитриевна аккуратно накрывает руку Глеба своей ладонью. 

– Ты же знаешь, что ему сейчас нельзя волноваться. Просто представь, поедете вы вместе… Снова пресса, снова скандалы. Врачи говорят, Вите несколько месяцев осталось, а ты снова хочешь его во всё это втянуть? 

Прожигая мать взглядом, Глеб стряхивает ее ладонь со своей руки, но телефон все же откладывает обратно на накрахмаленную скатерть.

– Я все понимаю, первая любовь… Хотя, мне, конечно, сложно понять, что ты в ней такого нашел… Я сразу поняла, что с этой Яной что-то не так. Как она с тобой продолжает общаться после всего, что ты со своими друзьями наворотил..? А Витя совсем умом тронулся. Говорит, мол, любовь, любовь. Какая любовь? 

– Просто закрой рот. Мама. 

– О, заговорил, как отец. – Горько усмехнувшись, Татьяна Дмитриевна допивает свой кофе, сдобренный нехилой порцией коньяка. – А я просто забочусь о всех вас. У меня, вот, тоже была первая любовь. К чему хорошему она меня привела? Только у меня ни реанимации, ни наркологички не было, и отца я своего в могилу не сводила. Пусть. Едет. Подари девочке жизнь с чистого листа, о которой она мечтала, и не мучай ни её, ни себя, ни отца. Ни меня, в конце концов. 

Глебу кажется, что всё это какой-то бред, в котором он провел два с лишним года. Игнорировал всё, что видел и читал о Яне. Цеплялся за слова матери, как за соломинку, чтобы подкреплять слепую веру: так будет лучше. 

Забыла, отпустила и живет дальше – как мантра каждый день, лишь бы не наделать новых дыр в том, что хоть немного затянулось.

Только этого понимания недостаточно, чтобы сбросить мертвое оцепенение и сорваться с места. Недостаточно, чтобы встряхнуть Яну и заставить её вспомнить снова, что её море, сейчас покрытое плотным слоем льда, когда-то заставляло его жить, дрейфуя на синих волнах. Недостаточно, чтобы не дать ей уйти, сказав, что он больше так жить не может.

Бесков скользит взглядом по хлопнувшей двери, прислушивается к пустоте, в которой нет ничего. Даже бесы молчат. Они прячутся по темным углам, пока Глеб пытается собраться, но выходит только собрать одежду. Одевается наспех, застегивает наглухо рубашку, чудом не оторвав пуговицы, и спускается вниз, слыша в тишине опустевшего дома, как отзываются ступени на каждый его шаг.