Вспомни меня такой

3.2. И ты уйдя - меня лишила кислорода

mus.: DAVA — Кислород 

Моим краскам конец - теперь ты сама,
Что хочешь рисуй.
Чувствам голову с плеч,
Как будто с ужасной вестью гонцу.

 

Тёма ведет Глеба в какой-то незнакомый ему бар, запрятанный в глубине улиц. Бескова-младшего там знают, и по нему, растрепанному, скользят равнодушным взглядом. Вместо пьяного гула толпы – ровный фон. Не больше человек тридцати, занятых своими делами. Какой-то парень настраивает гитару и ездит по ушам, но на него тоже никто не обращает внимания. Усадив Глеба за столик в дальнем углу маленького темного зала, Тёма обменивается приветствиями с доброй половиной присутствующих. Кивнув девушке за стойкой, он возвращается к брату. Через несколько минут перед ними опускается открытая бутылка виски – Тёма не изменяет своему вкусу – и пара стаканов.

– Ну, а теперь рассказывай. – Проговаривает Артём, разливая виски по стаканам.

Как-то глухо хмыкнув, Глеб хочет снова послать его к черту, но почему-то начинает говорить. Думал, что забыл многое, но память подбрасывает всё новые и новые детали.

Когда Яна несколько лет назад появилась в их доме, Глеб был убежден в одном: Гордеева – не больше, чем очередная содержанка его отца. Правда, ошибался с самого начала. Долго не мог понять, чем она его цепляет. Еще дольше пытался сопротивляться тому, что начинал к ней испытывать. 

Глеб рассказывает о том, как в Хэллоуин в “Белграде”, с которого все началось, пытался привести Яну в чувство после приступа панической атаки. О том, как на следующее утро забрал у нее блокнот, в котором случайно увидел свой портрет. Так и не вернул. 

– Помнишь, наверное, я тебя летом перед поступлением просил передать Яне блокнот. Подарок на её день рождения. Ну, просто копия того, старого. Наткнулся на него, думал, головой поехал. Так же только в книжках для девочек бывает, когда всё об одном человеке напоминает. В текстурах застрял, ни туда, ни сюда.

Тёма сдержанно кивает и отводит взгляд. Помнит прекрасно, как принимал блокнот из рук Глеба, а сам смотрел на Алину с полной уверенностью: ничего он Яне передавать не будет. Только Глеб этого не замечает, как тогда не заметил.

Немного смущаясь, рассказывает Тёме о нескольких неделях, проведенных с Яной в Кудрово. О том, как вернувшись домой, пробирался к ней в комнату, чувствуя себя влюбленным дураком. О том, что только с ней чувствовал хоть что-то настоящее.

Только Тёму интересует не это. Он подается вперед и, звучно поставив стакан, задает единственный вопрос, от которого Бесков кривит губы:

— Тогда какого чёрта, Глеб?

— Не знаю. Думал, что всё пойдет по плану. Вернусь через полгода, или, в крайнем случае, она сама приедет в Москву, а оттуда после её дня рождения махнём в Германию. Новая жизнь и всё прилагающееся.

— Ну да, только перед её днем рождения ты спутался с какой-то девкой и...

— Алина тут не при чем. — Резко обрывает его Глеб. Тёма кривится и тянется за стаканом с виски. — Ты не хуже меня знаешь, почему Яна поехала во Франкфурт, а я — нет. После того разговора с матерью, думал, хотя бы один год оплачу сам. Мне отец просто огромную сумму на счет перевел, чтобы я без лишних разговоров и телодвижений на полгода в Москве согласился. А потом… Дениса как раз в общую палату перевели, посчитали, во сколько обойдется курс реабилитации, потом еще один. В жизни таких цифр не видел. Всё, что было, отдал ему. Не знаю, откуда Черкес взял остальную сумму, я не спрашивал, но к маю все долги закрыли.

— Он мне об этом не рассказывал. — Хмурится Артём. — Когда разрешили ему звонить, пытался пообщаться, но вышло как-то совсем тухло. Созванивались еще пару раз, потом совсем перестали. 

— Ну, он и сейчас не особо общителен. Иногда бесит так, что просто удавить хочется. Но потом вспоминаю, что во всём, что с ним происходит, виноват сам. Когда его навещать разрешили, думал, приду, он мне сам голову расшибет. А он даже вставать не мог. Лежал, в потолок смотрел, как будто вокруг нет никого.

Когда Дениса увезли в Склиф, его родители перебраться следом за сыном в Москву не смогли. Черкесу, его брату, нужно было учиться дальше. Оставался только Бесков. Оставался рядом, когда Денис заново учился ходить, когда посылал к черту каждого и отказывался проходить день за днем одни и те же болезненные и выматывающие процедуры. Когда жить отказывался вот так, потеряв за несколько минут в Ротонде здоровье и любые надежды на нормальное будущее. 

Оба оставили себя в Петербурге, перебрались в Москву пустыми и застряли. 

— Все три года смотрел на него, а видел Яну. Если бы не я, с ними бы всё было в порядке. Я мать тогда нахер послал, когда она мне затирала про новую жизнь, а потом снова нужно было к Демьяненко в больницу ехать. Он меня тоже далеко и надолго отправлял, но его врач считал, что это нормально. Нужно навещать, общаться, чтобы в себе не замыкался. 

Тёма сдержанно кивает, снова хватаясь за бутылку. Если бы знал, ни за что не оставил попытки продолжить с Денисом общение. Легкая бравада в разговоре с братом сходит на нет. Если сам отказался от некогда лучшего друга, имеет ли право упрекать в чем-то Глеба? И всё же.

— Если бы ты просто рассказал обо всём Яне…

— Она бы ни в какой Франкфурт не поехала. — Резко возражает Глеб. — Жила бы в московской однушке на окраине. От дежурства в больнице до дежурства. И каждый день смотрела бы на Демьяненко, и, поверь мне, винила бы во всём себя. Спасибо, знаю, проходили. Я дал ей возможность выбрать другую жизнь, открыть любую дверь, какая ей только пришлась бы по душе. А не ту, которая со мной прилагалась, потому что именно этой я для нее не хотел.