Вспомни меня такой

3.3. Наши отношения - cложная наука

mus: Вишневский – Ацетилсалициловая Кислота

Если есть рука в руке, получается любовь 
 – Так протяни мне руку 
И не вылечат врачи,
Не поможет алкоголь
Как ты не старайся 
Если хочешь, то кричи
Заглушая эту боль

Чёрная Хонда выжимает свой максимум, пока июльское солнце плавит её блестящую крышу. Громов игнорирует придорожные камеры и радары, нарушает все возможные правила дорожного движения. Плевать он хотел на ограничения скорости, когда кипит внутри, и с каждым вдохом зной пробирается всё глубже. 

Изнывая от жары и недосказанности, Егор опускает стекло до упора, впуская в салон резкий порыв ветра. Он обжигает его щеку, путается в волосах, но легче от него не становится. Бумаги, забытые на приборной панели, взмывают в воздух. Вальсируют в ненадежных, ветреных руках и опускаются Яне на колени. При других обстоятельствах она настойчиво попросила бы сбавить обороты, остыть. Но сейчас молчит, просто смотрит в окно, совершенно не замечая, как знакомые пейзажи Крестовского острова сменяются оживленными проспектами.  

 Гордеевой всё равно, куда смотреть, во что упираться слепым взглядом. Главное сейчас – не думать. Не чувствовать. Не вспоминать детали и не анализировать.

Егор бросает на неё хмурый взгляд и снова упирается в лобовое стекло, понимая, что еще немного и сорвется. Сорвет с себя маску верного, понимающего друга, за полтора года сросшуюся с его кожей. Просто потому что сейчас он Яну ни черта не понимает. Её напускное безразличие резонирует с его напряжением. И ветер, вопреки ожиданиям, не делает его мягче, лишь раскручивает сильнее, доводя до предела.

Утомленные глаза Яны цепляют нервные движения тонких мужских пальцев. Громов перебирает ими по резиновой обмотке руля, сжимает его крепко, чтобы ослабить хватку и снова сжать – добела. 

– Значит, он вернулся. – Егор первым нарушает напряженное молчание. Он избегает называть Бескова по имени, будто оно, высказанное вслух, материализует Глеба прямо здесь, в душном салоне Хонды. – И что теперь? 

Егор потерял счет тому, сколько раз задавался этим вопросом, когда аномально холодная зима забрала у него всё, что было ему дорого. Швырнула его в самое сердце вьюжной пучины: выживет  – научится существовать дальше, а если нет – никто жалеть не будет, даже не вспомнит. Глеб точно предпочел не вспоминать.

Когда хоть немного смог расправить плечи и отплеваться от снега, понял, что вокруг, по-сути, никого не осталось.  Еще бы от самого Егора Громова осталось хоть что-то. Свою “Ауди” продал практически сразу: на жизнь хватало, а жить не особо хотелось. Снял однушку в Кудрово, на Пражской, напротив дома, в котором квартира Глеба покрывалась пылью. Каждый день всматривался в темные глазницы окон на той стороне улицы, будто надеясь, что однажды увидит в них тлеющий огонек сигареты. Хмыкнет тихо, поднимая свою в приветственном жесте, а потом всё будет как прежде. Только окна оставались пустыми, а ждать надоело так, что аж воротило. 

Когда бетонные стены начали действовать на нервы, накупил аэрозольных баллончиков. Каждое утро выбирал какую-нибудь оживленную улицу и, устроившись прямо на асфальте, под заинтересованные взгляды толпы ставил весь мир на паузу. Пока мартовский ветер забирался под тонкую куртку, никому не известный художник в маске-респираторе разбрызгивал яркую краску, проецируя на холст кислотные картинки из своего чистого, но по-прежнему лоскутного сознания. Завязал же, а рассказать об этом некому. 

Денег это особо не приносило, но какими-то знакомствами обрасти позволило. Когда Громову предложили устроить свою небольшую выставку в Этажах, просто пожал плечами, но нераспроданные картины всё же принес. С тех пор время от времени брался за заказы, расписывал стены и на все каверзные вопросы о том, откуда берется вдохновение, отвечал очень коротко: “В самом себе”. 

С Невского вдоль канала Грибоедова — когда голова забита мыслями, ноги порой сами несли туда, где начиналась и заканчивалась жизнь Егора Громова. Столько лет умирал и воскресал на нижнем ярусе "Белграда", что на долгие годы вперёд настроил автопилот, ведущий в самое сердце Думской. Когда спустя полтора года увидел там Яну, думал, умом тронулся. Надышался аэрозолем и бредит, дорисовывает в реальности то, чего быть не может. Яна Гордеева стояла посреди Думской — живая голограмма — такая же тонкая и острая, какой Егор её помнил.

Ледяной взгляд, очерченный чёрными тенями, скольнул размашистым росчерком по взъерошенным волосам Громова. Зацепился за знакомую ухмылку и мгновенно затрещал по швам, на долю секунды выпуская наружу поток боли, хлынувший из трещин. Яна тут же взяла себя в руки и вскинула подбородок с вызовом. Напомнила скорее себе, чем Егору, что встречи с призраками прошлого ей бояться не стоит.

Яна не задавала вопросов, но после пары шотов Громов вывалил ей всё, что изменилось в его жизни с тех пор, как Глеб уехал. Признался, что и с самим Бесковым связь не поддерживал дольше, чем помнил.

— Я думал, он даст о себе знать, когда вернётся. Но уже почти целый год прошёл. — Егор пожимает плечами.

— Он и не возвращался. — Голос Яны бил наотмашь. Имя Глеба застревало в глотке, напоминая о том, что долгие месяцы, пока оно крутилась в голове, возможности его произнести не было. С того момента Егор стал единственным, с кем можно было поговорить о Глебе.