Вспомни меня такой

3.4. Я ненавижу этот город (1)

mus.: Ludovico Einaudi, I Virtuosi Italiani – Run

Я ненавижу этот город
Я ненавижу эти лица
В душе моей разлуки холод
Хочу,чтоб ты мне ночью снился
 

Говорят, будто на стадии гнева у человека появляется агрессия по отношению ко всему окружающему миру. Исступленный собственным горем, он винит в происходящем с ним каждого. В каждом ищет причину.

Вторые полгода без Глеба тянулись дольше всего. Невыносимо долго.

Несмотря на внутренний диссонанс и стремление к саморазрушению, ЕГЭ Яна, как и намеревалась, сдала на высокие баллы – полугодовалая сублимация в учебники не прошла даром.

Вопреки всему, что тогда происходило в ее жизни, переезд в Германию и поступление во Франкфуртский университет она не откатила. От протекции отца, которого позже стала винить в их с Глебом расставании, не отказалась.

Организованная и педантичная Германия, живущая в ритме военного марша, Яне не понравилась сразу, стоило ей сойти с трапа самолета. Серый промозглый город на Майне встретил ее холодно: чередой пасмурных бесцветных будней. Окатил с ног до головы проливными дождями.

Возможно, если бы переезд состоялся так, как и планировалось изначально – если бы Глеб по-прежнему был рядом – Яна отнеслась бы тогда совсем иначе к новой стране. Размеренное течение холодных вод Майна, омывающего подножие Франкфурта, наверняка успокаивало бы и завораживало её. Вместо этого оно раз за разом бередило свежие, не зализанные толком раны и размывало их края, наспех, как попало, сцепленные скоросшивателем.

На самом деле, острая неприязнь к Франкфурту притаилась в душе Яны еще задолго до того, как она села в салон самолета и покинула родную страну.

Весомая причина для ненависти к этому городу, вольготно плескавшему свои пыльные шузы в водах Майна, у нее была всего одна – та же, что задала определенный вектор в ее отношениях с отцом. Она же, к слову, повлияла и на отношение Яны к злополучной квартире.

Если бы не эта поездка – возможно, Глеб по-прежнему был бы рядом.

Хотя, быть наверняка уверенной в этом или еще в чем-либо Яна не могла. Как минимум, потому что сам Глеб продолжал игнорировать все ее попытки возобновить контакт и выяснить, как дела обстоят на самом деде.
В своем решении порвать с ней общение Бесков оставался непреклонен. 

Два с половиной года назад – тогда еще живой, но уже пораженный неутешительным недугом, – отец говорил, что переезд и радикальная смена обстановки пойдет Яне на пользу.
Если бы только он тогда знал, насколько глубоко ошибается…
Но тогда он был искренне уверен в том, что незнакомая страна, новый город и учеба в престижном европейском университете подарят Яне свежие яркие эмоции, которым под силу пробудить в юной душе что-то новое и неизведанное, светлое.

– После, – убеждал отец, разговаривая с единственной дочерью за закрытыми дверями кабинета, пока она молча кивала ему в ответ с приклеенной к лицу улыбкой и ничего не выражающим взглядом. –  Когда появятся новые знакомые, они помогут боли притупиться. А со временем и вовсе получится забыть о Прошлом, отпустить его.

Прошлое – именно так Виктор Сергеевич теперь предпочитал называть Глеба, старательно избегая упоминать в разговоре даже имя своего, пускай и приемного, но все же, старшего сына. По крайней мере,  в присутствии Яны.

О том, что происходило и о чем разговаривали домочадцы во время ее отсутствия  так же – за плотно закрытыми дверями, Гордеева могла только предполагать.
Предполагала, к слову, Яна на этот счет действительно многое, но вряд ли именно в тот период хоть что-то могло оказать на ее состоянии еще большее воздействие, чем то, что уже произошло.

В июле семнадцатого года, спустя пару дней после своего восемнадцатилетия, ей было совсем не до чего. За последние полгода  – с января, как Глеб уехал в Москву, она и без того осунулась и похудела – сказались месяцы без сна, ушедшие на подготовку к экзаменам. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, насколько Гордеева переменилась всего за последнюю неделю  – после того, как узнала о его новых отношениях. Угасла, за считанные мгновения превратившись в истощенную, лишенную красок жизни – монохромную подделку самой себя.
В огромных глазах, в которых когда-то плескалось море и отражались звезды поселился бездонный мрак черных дыр  – все, что осталось после смерти угасших небесных светлячков. 

Если Виктор Сергеевич это и замечал, то всячески не подавал вида. Он старался особо не акцентировать на этом внимание и был уверен, что смена страны  – волшебная панацея от всех недугов дочери. Пока он рассуждал о ее светлом будущем, Яна, блуждая взглядом по стенам в его кабинете, была настроена менее оптимистично.
Если быть откровенной, теперь, когда привычный ей мир рухнул, потеряв опору в виде исключительной многолетней веры, она и вовсе не могла представить себе, как жить дальше. Чем и для чего дышать, есть ли вообще теперь какой-то смысл в существовании, когда все превратилось в бесформенную груду отсыревшей ветоши? 

Такую ведь при желании даже не поджечь. Напоследок и рук безжизненных не погреть над костром, забирая последнее тепло. Не посмотреть, как все, что было важным в твоей жизни поглощает огонь.

Оставалось бросить её посреди дороги. Сначала покроется мхом, после плесенью. Ещё очень долго будет перегнивать, пока не превратится в плодоносящий грунт или ещё что-то более путное. В новую форму возможной жизни.

Но делиться собственными мыслями на сей счет с отцом Яна не торопилась. Она продолжала тлеть от нестерпимой боли, выворачивающей кости и сдавливающей в стальные тиски каждый внутренний орган. Единственное, о чем она мечтала после того, как узнала об измене – оказаться как можно дальше от всего, что напоминало о Глебе.