Вспомни меня такой

3.5. Я ненавижу этот город (2)

mus.: Ludovico Einaudi  – Logos

 Я ненавижу этот город,
В нём нет тебя рядом со мною
И ночью я пишу стихи под заколдованной луною
Я ненавижу этот город
Я ненавижу эти лица

Даже сейчас, спустя столько времени, когда все самое страшное, что могло произойти, случилось, а после должно было бы покрыться толстым слоем пыли, в голове Яны по-прежнему не укладывалось, как такое вообще могло случиться. Как Виктор Сергеевич мог так поступить… 

Франкфурт, словно кошмарный сон, остался позади. Отца нет в живых. О нем теперь если и говорить, то только хорошее. Либо вообще молчать. Но Яна и так не собиралась ничего говорить, а думать и вспоминать то, что было и чего не изменить, ей запретить не может даже господь бог. Если бы это было так просто, она сама бы с удовольствием многое выбросила из памяти.

Некоторые вещи у Яны и правда получилось стереть безвозвратно. И теперь, чтобы восстановить последовательность тех событий, пришлось бы очень постараться. Но в случае с тем поступком отца, увы, была бессильна даже психотерапия и гипноз. Слишком глубоко, словно клещ-энцефалит, засело это внутри, ни вытащить, ни прижечь. 

То решение Виктора Сергеевича стало роковым в судьбе отношений Глеба и Яны. Из-за него же испортились и их отношения  – самого Бескова-старшего и его дочери. И без того были хрупкими, неустойчивыми, а после вовсе пошли сеткой трещин и рассыпались, словно брошенная в стену хрустальная ваза. 

Разбитое, при желании можно, конечно, склеить. Если очень постараться. Но после останется только поставить её на самую высокую полку и больше никогда не трогать руками. Смотреть только, вспоминая о былом. Потому что обратного пути к первоначальному состоянию нет. Если вновь попытаться наполнить водой, все равно постоянно будет протекать.

Сколько ни старалась, Яна не просто не понимала его. В большей степени она просто отказывалась понимать, как без году неделю найденная под Петербургом внебрачная дочь, могла внезапно занять законное место старшего сына Виктора Сергеевича, оставив того фактически ни с чем. К тому же, не по собственной воле. 

Если уж на то пошло, за всю жизнь отец видел её от силы раз пять, никогда прежде особо не интересовался её судьбой, пока информация о её существовании не просочилась в СМИ, поставив под удар его кристально чистую депутатскую репутацию. 

Пускай Глеб и не приходится Виктору Сергеевичу сыном по крови, но ведь вырос и повзрослел на глазах отца именно он, а не Яна. Именно Глеба отец воспитывал и с младенчества ставил на ноги. Закладывал в него, подобно фундаменту, самое лучшее, что есть в самом себе. Казалось бы, что может быть важнее для любого родителя, чем будущее собственного ребёнка?

Случилось это в одну из первых ночей, проведённых в Германии, почти сразу после того, как она переехала во Франкфурт. Проблемы со сном у неё начались ещё в Петербурге, во время подготовки к экзаменам. Сначала спать было некогда, а теперь не получалось.

В очередной раз почти безнадёжно лелея мечту провалиться в зыбучие пески сна, Яна лежала посреди огромной пустой кровати, рассматривая белый потолок, подобно огромному проектору. 

Наблюдая за игрой светотени на его белом полотне, прислушивалась к звукам июльской ночи. Вот старый клен, раскачивающийся на ветру, отбрасывает извилистую тень на свежую побелку. Свет фар проезжающего под окнами автомобиля, отбрасывает белую полосу света, растянувшуюся на всю длину потолка. Обычно концентрация на мелочах помогала Яне спастись от собственных разрушительных мыслей. Но не в этот раз. 

Гордеева сама не поняла, что случилось той ночью. Не помнила, путем каких логических умозаключений пришла к той мысли, насквозь пропитанной ядом. В конечном итоге ведь именно она  – та самая, первая и подточила психику Яны, подобно вредителю. Уничтожила основание и без того неустойчивого молодого саженца. 

Эта мысль плавно, но настолько основательно вошла в её сознание тогда, в конце июля семнадцатого года, что и по сей день  – спустя два с половиной года, продолжала влиять на восприятие Яны, то и дело искажая реальность, словно призма. 

Подобно отраве замедленного действия, она неумолимо продолжает разрушать участки прогоревшей души и пострадавшего разума. Потому что нет ничего на свете хуже, чем испытывать чувство вины, корить себя, ненавидеть и пожирать изнутри за то, чего не совершал. Вот он – самый короткий путь саморазрушения и внутреннего распада. 

В ту ночь, резко сев в кровати, Яна почувствовала, что теперь, после того, как отравленная пилюля просочилась в кровь и лимфу, не только её сердце, но и душа готова вот-вот прорваться наружу, покинув обессиленное тело, а после черной маслянистой лужей растечься по светлому ковру.

Остро заточенным лезвием чёткие мысли, выстраивая логическую цепочку звеном к звену, резали ее по живому: а что, если Глеб ушёл, не потому что встретил Оболенскую? Что, если он сделал это, так как узнал, что в отличие от него, ей отец оплатил все четыре года обучения и не смог принять этого?  От матери узнал, быть может, ведь Татьяна Дмитриевна не так давно ездила в Москву навестить сына. Что, если она и ему, как отцу, высказывала про новую квартиру в Германии, которая досталась Яне? Ведь сам Глеб живёт в однокомнатной квартире, в Москве, которую ненавидит всем своим существом, но все равно пытается начать новую жизнь с чистого листа, вписав себя в тесные бетонные коробки. Что, если Глеб просто не смог простить того, что отец остановил выбор не на нем, а на ней, когда решал, кому выдать счастливый билет, тем самым лишив его – Глеба – будущего? Ведь мог же не простить. Имел полное право. 

Весь остаток той ночи Яна металась по пустой квартире, в которой все еще едва  уловимо пахло штукатуркой, малярной краской и обойным клеем. Словно обезумевший зверь, от стены к стене она мерила шагами комнаты, которые должны были стать и его домом тоже. Судорожно сопоставляла факты и числа, с каждым новым шагом, с каждым новым часом готовая не просто рвать на себе волосы, а сорваться с окна вниз на гладкий, вымытый педантичными немцами Франкфуртский асфальт.