Вспомни меня такой

4.3. Ты для меня ничего не значишь

mus.: Кукрыниксы — Ты для меня 

Расстаться легко.
Забыть очень сложно.
И кое-когда и кое-кого
Почти невозможно.

— Неправильная постановка вопроса, Бесков. — Вздернув подбородок, отвечает Яна и слова ее, против воли звучат немного заносчиво, словно провокация. Она старается не повышать голос —  этот разговор, как и любой другой между ними действительно не касается никого обитателей квартиры. — Два года назад мне хотелось многое рассказать тебе. Только тебе тогда все это было не нужно. Что вдруг изменилось теперь? 

Сильнее вжимаясь поясницей в край раковины, Яна пытается восстановить стремительно сокращающееся между ней и Глебом расстояние, но тщетно. С каждым новым выдохом грудь Бескова становится все ближе, а дыхание его опаляет горячим солодом и табаком кожу виска и щеки. 

— Я тебе еще в комнате сказала, что Ваня не твой сын. Какая тебе разница, кто его отец? 

— Действительно, какая мне разница. — Кривится Бесков, стараясь удержать в уголках губ блуждающую улыбку. У него нет никакого права устраивать допрос, но одна лишь мысль о настоящем отце ребенка заставляет илистое дно всколыхнуться локальной бурей. Годами прессовалось напускным штилем, а теперь за одни бесконечные сутки беснуется так, как никогда прежде. — Сколько ему? Полтора? Два? Если не я, то кто? Громов времени не терял и ты вместе с ним? 

Оскорбиться бы на его слова, залепить хлёсткую пощечину в ответ на то, что посмел усомниться в ее верности и чувствах. За то, что равняет ее по себе — первым пошел на измену, разрушив все, что между ними было, а теперь, спустя два года кидается ей в лицо необоснованными обвинениями, словно грязью. Но вместо того, чтобы задеть, сложившаяся ситуация и слова Бескова лишь раззадоривают Яну. 

Можно говорить, что угодно, но глаза не врут никогда. Искры полыхающего в глазах Глеба пламени настолько яркие, что непостижимым образом согревают Гордееву изнутри. Она ловит себя на том, что ей нравится его внутренний костер, жаром дышащий ей в лицо. Он так разительно отличается от притаившегося в ее душе безжизненного пепелища, в котором не осталось даже угольков, что изнутри поднимается волна противоречия. Поэтому, вместо того, чтобы погасить и его пожар, она лишь продолжает подбрасывать в жерло огня сухую ветошь, заставляя его разгораться все ярче: 

— А если я скажу, что понятия не имею, кто отец ребенка. — Сложив руки на груди, Яна вскидывает вопросительно брови, даже не пытаясь скрыть провокационную улыбку. Не сводит с глаз Глеба своего взгляда, впитывая каждую искру, отлетающую в ее сторону от общего костра. — Что тогда?  

Руки Бескова, прежде до побелевших костяшек сжимавшие края раковины, прижимаются к предплечьям Яны. Ему хочется хорошенько встряхнуть ее, сбить с ее губ знакомую громовскую ухмылку, с которой он обычно нарывался на неприятности. Пальцы Глеба с силой впиваются в тонкую кожу, но на одном месте не застревают — поднимаются выше, минуя хрупкие ключицы и плечи, огибают линию челюсти и смыкаются на затылке Яны, фиксируя ее лицо прямо перед собой.

— Нравится тебе, да? Нравится издеваться? — Выплевывает по слову, удивляясь, как вместе с ними из прокуренных легких не вырывается илистый пепел, оставшийся от высохшего моря, и не оседает на её губах. — Я все равно узнаю, и лучше тебе не знать, что тогда. 

—  В таком случае, начинай прямо сейчас. Потому что я действительно не знаю, кто его чертов отец.  — Отвечая в тон Бескову, Яна распаляется все сильнее. Не замечает, как каждое новое слово, произнесенное громким шепотом, раздувает безжизненный пепел внутри нее, заставляя погасшие угольки вновь разгораться оранжевым.

Яна смотрит через плечо Глеба на настенные часы и уголок ее губ подрагивает, превращая дерзкую улыбку в мгновение в горькую усмешку. Безжалостные стрелки неумолимо напоминают о том, что до рассвета остается все меньше времени.
Уже через пять часов их будет ждать юрист Виктора Сергеевича, чтобы огласить содержание завещания в присутствии всех его наследников. А после Бесков снова растворится, словно мираж, оставив после себя горсть воспоминаний, да ворох недосказанностей.

— Часа через два мать Вани придет за ним. Задай свой вопрос ей. Возможно, в отличие от меня, она найдет, что на него ответить. 

Волна запала сходит на нет так же внезапно, как и накатывает, оставляя после себя лишь мусор морского дна, прибитый к берегу. Бесы, поселившиеся глубоко внутри Гордеевой, радостно пляшут, играя с язычками огня, разгоревшегося между ними.

По вискам бьет неугомонной мыслью: ты ему небезразлична. Он по-прежнему что-то чувствует к тебе. Ведь глаза не врут. Но отбросив ее в сторону, Яна разворачивается к Бескову спиной, открывает воду и берется за грязную посуду. 

Остается только успокаивать себя тем, что все это остаточное — мусор, прибитый к берегу. Бурлящие волны, растревоженные их новой встречей, лишь подняли его со дна. Вот только ценности это не придает тому, что когда-то уже было выброшено в море.

Завтра самолет Глеба взмоет в небо, и он снова оставит все, как есть. Улетит, позабыв обо все, как уже делал прежде. Все, что когда-то оставлено им и законсервировано тут — в Петербурге, снова перестанет иметь для него значение. 

Наткнувшись взглядом на спину Яны, Глеб тихо выдыхает. Он осторожно поднимает ладони, поглаживая ими её поникшие плечи, накопившие столько усталости. Хотела бы отстраниться — уже бы сделала это, но Яна по-прежнему медленно перебирает грязные стаканы.