Вспомни меня такой

5.1. Эй, моя судьба, ты нас сведи случайно (1)

mus.: pyrokinesis, МУККА — Днями-ночами

И это правда — мы в круговой поруке
Ведь обратно планету не повернуть.
И всё с виду не случайно
И, моя судьба, я растворяю своё сердце тебе в чай.

“— Сегодня попалась на глаза цитата Бертольда Брехта, и я сразу подумал о тебе: 
Искусство не зеркало, отражающее реальность, а молот формирующий ее. 
Может и ты в своих картинах не отражаешь все, что происходит в твоей жизни, а создаешь нечто новое, чего раньше в ней не было?” 

Просторная комната в квартире на Восстания, окутанная тенями печали и запахами высушенной лаванды, повидала многое, но еще никогда не вмещала в себя столько противоречивых чувств, мыслей и желаний. Еще пару дней назад Яна могла только мечтать о том, чтобы Глеб Бесков — человек-боль, навязчивая идея, плод ее воспаленных фантазий и неутомимых воспоминаний, оказался в соседней комнате. 

Между ними стена из гипсокартона. Можно прислушаться к предрассветной тишине, приютившейся в стенах квартиры, чтобы услышать тихий скрип ламинатных половиц, послушно отзывающихся на каждый его шаг. Достаточно преодолеть небольшое расстояние, разделяющее комнаты, чтобы воочию убедиться, что ей не привиделось и не приснилось — он рядом, совсем близко. Ближе, чем когда-либо за последние два с половиной года, но вместе с тем невозможно далеко — в той жизни, где Яне не было места два с половиной года назад, так не нашлось и теперь.

Самолет Глеба еще не взмыл в небо, его крыло пока что не прочертило новую безмолвную границу между двумя столицами. Физически Глеб по-прежнему тут, но мысль о том, что меньше чем через сутки между ними снова протянутся бескомпромиссные километры, превращает тонкий гипсокартон стены в гранит, укрепленный у основания булыжниками. Именно расстояние вкупе со страхом очередного неизбежного расставания мешают стряхнуть с себя невнятный морок, поддаться искушению и ворваться в гостиную, где ему постелила Рита. Сесть рядом, взяв Бескова за руку, смотреть безотрывно ему в глаза и задавать бесконечные вопросы о том, как он жил все это время, проведенное без нее, чем и кем дышал. Самозабвенно искать брешь в стене, выросшей между ними за годы, чтобы закрепиться в его настоящем в качестве чего-то большего, нежели бледный призрак безвозвратно утраченного. 

Не растратить последние крупицы воли и не сорваться с места, но и не впасть в непроглядную пучину отчаяния, время которого еще не пришло, помогает лишь вспыхивающий новыми входящими сообщениями сенсор телефона:

“— Не спрашиваю, как прошел твой день. Знаю, что сложно. Но не могу не спросить, как ты? Переживаю.” 

“— На душе скребется стая кошек. — набирает быстрый и честный ответ Яна, холодным светом экрана подсвечивая в темноте комнаты собственное лицо-маску. — Но от того, что ты написал, стало немного легче”. 

“— Ты знаешь, что я всегда готов выслушать тебя. Если ты вдруг все же захочешь поделиться тем, что тебя тревожит. Говорят, это тоже помогает :) “

В такие моменты очень часто Яне и правда хотелось рассказать Грэю все-все, что скопилось у нее внутри. О том, что ее беспокоит и мешает спать. О навязчивых мыслях и бесплотных кошмарах, что на корню душат в ней источник жизни, который он — сетевой незнакомец — пытается в ней пробудить вот уже полгода.

Умудрившийся за время общения стать ей ближе, чем кто-либо из реального окружения, Грэй был единственным, кому Яна могла бы рассказать о себе абсолютно все — доверить самое сокровенное о своем прошлом и настоящем. Но каждый раз, когда их беседа заходила в тупик, обозначенный конкретными вопросами, ответить на которые не получалось абстрактно, она меняла тему или просто замолкала и выходила из чата. Вот и сейчас старается уйти от прямого ответа.

Потому что боится своей предельной откровенностью оттолкнуть его — единственного человека, общение с которым зажигало в ней интерес к жизни и мотивировало просыпаться по утрам.

Но что в их общении для нее было, наверное, самым ценным, так это то, что только в диалоговом окне Грэя неведомым образом пробуждалась прежняя Яна — трогательная и ранимая. Остро чувствующая и немного наивная, вера в чудо внутри которой еще пока что не угасло безвозвратно.

Ночь плавно, словно акварельный градиент, перетекает в раннее утро. Смирившись с тем, что поспать ей не удастся, Яна встает с кровати, стараясь не шуметь и не разбудить Ванюшу раньше времени. Подсвечивая себе телефоном, находит в недрах небольшой прикроватной тумбочки смятую пачку сигарет. Её ополовиненный стратегический запас в равной степени напоминает Яне как о том, что она бросила, так и о том, что ее растрепавшаяся за годы нервная система периодически выдает красный свет и требует передышку.

Просторная комната в квартире на Восстания примечательна еще и тем, что имеет выход на крышу — небольшой люк в скошенной крыше, к которому достаточно подставить стремянку, чтобы выбраться наружу. Когда выбирала новое жилье, купленное ей отцом по возвращении в Петербург взамен развалюхи в Петрозаводске, которая причиталась ей по закону, Яна остановила выбор на этой квартире именно благодаря маленькой дверце, ведущей на высоту.

Осторожно поднимаясь по скрипучим алюминиевым ступеням, Яна выбирается на крышу. Возвышаясь над самым сердцем Петербурга, присаживается на корточки, натягивает на голые коленки подол широкой Бесковской футболки и прикуривает первую за последние несколько месяцев сигарету.
По какому случаю курила в последний раз — не помнит, но от табачного дыма, щедрой затяжкой заполнившего легкие, тут же начинает приятно кружиться голова. Он согревает Яну изнутри теплом смол и никотина, пока подпаленный табак разгорается оранжевым огоньком на кончике сигареты.

Изрядно затянув с ответом на сообщение, вместо затрапезных букв Яна отправляет Грэю фотографию сонного Невского проспекта — на фоне шпиля Восстания алеющую красную полосу рассвета. Она, словно джем из лесных ягод, расположилась между голубой и синей прослойками неба, сверху украшенного белыми воздушными сливками.

“ — Красиво. Сделаю вид, будто не заметил, что ты снова ушла от ответа. — Не укрывается от внимания чуткого собеседника очередной маневр Яны, и она молчаливо улыбается экрану телефона, снова поднося к губам горячий фильтр сигареты. — Это вид из окна?” 

“ — Это вид с крыши моего дома.” 

В их общении было не заведено обмениваться не только излишними откровениями, но и фото собственных лиц. Без предварительных договоренностей и условностей, они оба старались бережно относиться к границам зоны комфорта друг друга. Это добавляла их общению шарм и сохраняло некое очаровательное таинств, окутывающее обоих приятной томительной дымкой.

Но, вопреки собственным убеждениям и здравому рассудку, раньше, чем успеет передумать, Яна переключает камеру на фронтальную. Сделав снимок уставшей себя, без следа косметики, на фоне пятиэтажной высоты и слоёного неба, отправляет его Грэю. Словно совершив бодрящий прыжок в стылую воду — она делает первый решительный шаг к сближению с ним.

В ожидании ответа сердце в груди пропускает удар и совершает незапланированное сальто, а улыбка на губах нервно подрагивает. Сигарета замирает, тлея, в пальцах. Ее собеседник не спешит с ответом, и сомнения в том, что правильно поступила, черными нефтяными лапами закрадываются в душу Яны. Но в тот момент, когда она собирается поспешно удалить собственное фото и извиниться, в диалоговом окне мессенджере отображается набор текста.

“ — Никак не могу определиться, кто красивее — ты или рассвет...” 

Неугомонное сердце вспоминает, как биться и набирает обороты, выстукивая канонаду о грудную клетку, а улыбка оживает на лице Яны и становится смущенной.