Вспомни меня такой

5.2. Эй, моя судьба, ты нас сведи случайно (2)

mus.: pyrokinesis, МУККА — Днями-ночами

Дай ей звёзды — повесила бы замок на них.
В зале гасит свет и подглядывает за окнами.
Видна разница, ты права.
Это правда, что у соседей была зеленей трава

Сквозь щель, перетянутую металлической цепочкой, соединяющей массивную дверь и бетон под слоем облупившейся голубой краски, нестерпимо тянет холодом. Аня, прижимая одну озябшую ступню к другой, выглядывает за створку и тут же распахивает дверь шире, открывая обзор на длинный тёмный коридор за её спиной, заваленный вещами. Она сонно одергивает линялую футболку, по всей видимости, когда-то принадлежавшую Илье, и отступает немного в сторону, пропуская Яну и Ванюшу внутрь — в самое сердце хламовника. 

Уже больше двух лет она — Аня Атамашева, ныне Чертанова, — здесь полноправная хозяйка, но почувствовать ею себя так и не смогла. Не поднялась рука разобрать горы совершенно ненужных коробок, забитых промасленным тряпьем, старыми газетами и книгами. Запах “Оптимы” выветрила, а вынести на мусорку то, что осталось ей от Ильи, так и не смогла. Каждый раз, когда запиналась за отсыревший картон, натыкалась на него в полутьме по-прежнему чужой квартиры, вспоминала: когда-нибудь Илья вернется. Закончит мотать срок, и жизнь наладится. Обязательно наладится.

— Ань, закрой дверь, тянет же! — доносится из кухни голос очередной квартирантки, занимающей большую комнату из двух. Как её зовут, Аня не помнит: они меняются чаще, чем сама Чертанова ночует дома. Она прикрывает глаза и подносит ладонь к лицу, с силой вдавливая в подрагивающие веки подушечки пальцев, окончательно размазывая плотный слой подводки, оставшийся с ночи. 

— Прости, пожалуйста, у меня была очень тяжелая смена, — Аня начинает оправдываться перед Яной, даже не глядя на Ванюшу, который тут же принимается капризничать и проситься к матери на руки, пока Яна расстегивает на нём легкую курточку. Любить сына Аня так и не научилась, хоть и обещала это, прежде всего, самой себе. 

Когда узнала о том, что беременна, до выпуска из детдома оставалось совсем немного. Оставаться там не видела смысла, поэтому после очередной вылазки решила просто не возвращаться и осесть на опустевшей квартире Чертанова. Он — единственный, кто мог ей всегда помочь, — уже несколько недель находился в изоляторе. По совету государственного адвоката, естественно, работавшего в связке со следствием, вину свою признал: сразу понимал, что тягаться с юристами бывшего депутата — дело совершенно бессмысленное. Лучше согласиться, сделать вид, что всё осознал, и выйти на пару лет раньше. Молодым. 

Бетонные стены его обшарпанной двушки стали для Атамашевой персональной камерой в центре северной столицы. Ей казалось, что стоит только выйти за порог, как её тут же заметят. Поймают за углом представители службы опеки, силой заставят вернуться в казенный дом и обязательно узнают о её положении. Начнутся бесконечные вопросы об отце ребенка и о том, что теперь она собирается делать, но ни один из них готовых ответов у нее не было. Единственный, кто всегда советовал ей расслабиться, пока решает её проблемы, не ответил ни на одно из писем, потоком льющихся за решетку местного изолятора. 

Когда закончились последние запасы продуктов и сигарет, вьюжный февраль лишь набирал силу. Грозился замести снегом все следы событий минувшего января. Заморозить оголившиеся нервы и подарить каждому нуждающемуся хотя бы небольшую передышку, местную анестезию от боли, перед оттепелью, когда раны откроются и заноют с новой силой. 

Припорошенный снегом лёд улиц встретил Аню холодным безразличием — никто за ней не гнался. Никто не поджидал за углом, а если и искали, то дорога увела их совсем в другом направлении. Как и прежде, Аня Атамашева никому не была нужна. 

Как оказалась перед домом матери, сама не помнит. Только разглядывала дверь, обитую дерматином, перед которой прежде часами стояла, умоляя мать забрать её домой. Когда Атамашеву-старшую окончательно лишили родительских прав, пить бросила и ударилась в религию. Стоя по ту сторону двери, рыдала, молилась богу, но дочь внутрь не пускала. Говорила, раз за грехи её боженька ребенка лишил, то так тому и быть — не в силах противиться высшей воле. Только почему Аня должна отвечать за грехи своей матери, ответа даже в зачитанной до дыр Библии не нашлось. 

Почему на этот раз пустила — тоже не ответила. Угостила чаем с сушками. Сидела на соседнем стуле, перебирая остатки некогда роскошных волнистых волос, на солнце отливающих золотом. Руки свои худые, обтянутые тонкой кожей, тянула к дочери и все причитала, что Анечка с собой сделала. Раньше колоски заплетала, а теперь что? Волосы в каре обрезала, перекрасилась в темный, всё, лишь бы на мать похожей не быть. 

— Я когда тебя под сердцем носила, тоже мучилась. Такое же на щеке пятно вылезло, и уходить никак не хотело. — Призналась, утопив взгляд в чайной кружке, заставив Аню поджать губы. Она пришла не воспоминания её выслушивать. 

— Я собираюсь делать аборт. 

— Грех-то какой, Анечка… — Запричитала еще сильнее, перекрестилась и снова в чай уткнулась, придерживая блюдце подрагивающими пальцами. — Отец Владимир говорит…

— Да срала я на то, что он говорит. — Не выдержала Аня, со всей дури опустив стакан на стол, расплескав содержимое по вытертой от времени клеенчатой скатерти. — Ну, рожу, и что? Что потом? В детдом на мою койку? Вот тебе совет лучше, чем от отца Владимира: лучше бы ты тогда согрешила и аборт сделала, чем вот это вот всё.