Вспомни меня такой

5.4. Эй, моя судьба, ты нас сведи случайно (4)

mus.: pyrokinesis, МУККА — Днями-ночами

Люби меня днями-ночами
Окутаны тенями печали
Будто бы мы в самом начале
Днями-ночами, днями-ночами

Вопреки тому, что Петербург  — город миллионник, он не в первый раз удивляет и вместе с тем радует Яну своей уютной компактностью. Запросто можно пешком обойти вдоль и поперёк весь исторический центр. 

Если бы не пришлось делать круг от Восстания до канала Грибоедова, чтобы передать Ванечку его беспечной матери с доставкой на дом, она могла бы добраться до офиса Бехтина прогулочным шагом всего за десять минут. Но вместо этого пересекает арку, ведущую к нужному двору-колодцу, на такси.

Расплатившись с водителем, Яна выходит из машины и тут же сталкивается со стеной пристального взгляда. Почти физически ощущая, как он медленно ползёт по платью и черным капроновым чулкам вниз, изучая ее,  Яна случайно попадает каблуком в выбоину на асфальте. Подвернув ногу от неловкого сбившегося шага, почти ломает тонкую шпильку. За три минувших года она так и не научилась справляться с неприкрытой враждебностью мачехи.

В последний момент удержав равновесие, Гордеева возвращает себе самообладание. Нога теперь нестерпимо ноет и отзывается болью на каждый шаг. Но расправив гордые птичьи лопатки, Яна преодолевает пару метров питерской брусчатки, что разделяют ее с дверями юридической конторы.
 

Татьяна Дмитриевна стоит у крыльца в сизом облаке приторного дыма. Внутрь не заходит — ждет, наверное, когда приедут сыновья, чтобы ее сопроводить в кабинет юриста со всеми почестями, под руку. Завидев Яну, крепче сжимает бледными пальцами, покрытыми веснушками, тонкое тело дамской сигареты.

Со вкусом клубники — догадывается Яна по синтетическому омбре. Привычные запахи табака и горького никотина едва различимы, потерялись из-за отвратительной сладкой отдушки. Чем ближе она подходит к непримечательному металлогранитному крыльцу, тем сильнее ощущается еще и стойкий перегар.

Проходит терапию у Астафьева, а толку никакого — как пила беспробудно, так и продолжает. Только зря прохлаждается который месяц в загородном доме на Ладожском озере, лишая Яну возможности скрыться там от городской суеты, июльской пыли и прочих сопутствующих невзгод.
Скосив взгляд на бумажный стаканчик в руке мачехи, она готова дать сто очков форы, что на дне его плещется порция чего-то покрепче эспрессо. 

— Советские люди в булочную на такси не ездят. — Вместо приветствия кривит коралловые губы Татьяна Дмитриевна в насмешке, стоит Яне поравняться с ней и занести ногу над первой гранитной ступенькой. 

Который год рыжая ведьма ей прохода не дает. Постоянно находит повод упрекнуть в том, что отец якобы спустил на Яну весь семейный бюджет, оставив законную жену и родных сыновей с голой задницей.

Нащупав единожды слабое место, теперь не упускает любой возможности загнать Яне под ноготь очередную иглу — постоянно припоминает Германию. Не позволяет забыть о том, что получила свой счастливый билет она ценой будущего Глеба.
Будто не понимает, что именно по этой причине Яна сделала все, чтобы ее отчислили и отправили домой.

Она и после, не стесняясь в выражениях, припоминала падчерице каждую копейку, переведенную на ее счет. Особенно возмущалась по поводу квартиры на Восстания, повторной реабилитации и курса лечения.
Каждую шмотку в гардеробе Гордеевой оценивала, мысленно плюсуя ее стоимость к общему знаменателю в собственной смете. Плевала она с пожарной лестницы на то, что Яна уже около года работает и обеспечивает себя самостоятельно — Татьяна была уверена, что теперь, когда отец перестал перечислять на ее счета баснословные суммы, живет Гордеева за счет банковской карты младшего брата.

— Ваше счастье, Татьяна Дмитриевна, что у нас в стране уже давно демократия. — Рассматривая в зеркальных стеклах солнцезащитных очков мачехи отражение собственного лица, останавливается. Пускай глаз рыжей стервы за ними не видно, богатое воображение Яны уже нарисовало ее взгляд, полный презрения. — В советском союзе за нарушение сухого закона никого не щадили. Мотала бы сейчас срок за свой стаканчик кофе, а так можно нажраться с утра пораньше и не париться, да? — Зная, что ответа не последует, Яна продолжает подниматься по ступенькам, слегка прихрамывая.

— Сука приблудная. — Цедит ей в спину Татьяна Дмитриевна с покосившимся от злости лицом.
— Гнида старая. — Не оставаясь в долгу, в тон ей отвечает Яна, на входе толкая дверь юридического центра и скрываясь за ней.


Переступив порог дома, который два года считала своей крепостью, башней неприкосновенности, Яна теряется, от чего внутри нее припекает сильнее. Возможно от того, что ей больше часа пришлось терпеть общество Бесковой-старшей, не имея с того никакого выхлопа.

Обычно в присутствии Артема мачеха превращается в капризную курицу-наседку и полностью переключается на младшего сына, но сегодня все ее внимание безраздельно принадлежало не ему. Татьяна Дмитриевна, наплевав на присутствие юриста, не упустила ни единой возможности прожечь Яну взглядом или отпустить в ее сторону острую шпильку. Челюсти до боли сжимаются и скрипят, стоит вспомнить, как сцепилась с ней уже на выходе из кабинета Юрия Петровича — всего полчаса назад. От этого, кстати, тоже внутренности охватывает огнем негодования и неподдельного бешенства.

— Как, кстати, проходит Ваша терапия? — Первой спрашивает Яна, минуя приемную конторы вровень с мачехой. Ковролин скрадывает чеканный стук высоких каблуков.

— Тебе-то какое дело? — Нервно огрызается Татьяна Владимировна, все еще безуспешно пытаясь дозвониться до сыновей. Вот только оба отклоняют входящие звонки, от чего та только сильнее бесится. В принципе, Яна понимает и Глеба, и Тёму — кому хочется с похмелья слушать вопли?
Сама поступила бы также — не зря четвертый год подряд старается все контакты с истеричкой свести к минимуму.

— Интересно, когда Вы уже вернетесь в город и освободите наконец загородный дом. Мне нужно закончить работы, сроки горят. — Не лукавит.
Давно уже заняла одну из гостевых комнат загородного дома, бесцельно пустующих годами — самую солнечную. Переделала ее под художественную мастерскую. Именно там, запертые на ключ, хранятся ее картины, написанные под заказ. Покрыла лаком и оставила сохнуть, уверенная, что сможет в любой момент вернуться и забрать их.
Кто же знал, что Татьяне Дмитриевне спустя столько лет, взбредет в голову сменить городскую насыщенную жизнь на затворничество?

— Срать я хотела на тебя и твои сроки. — Безэмоционально огрызается Татьяна, убирая телефон обратно в сумочку. — Мазня твоя бездарная гроша ломанного не стоит, как и ты сама. Тоже мне великая художница. Надо будет, еще нарисуешь, а в загородный дом даже не суйся, пока я там, ясно? — Открывая дверь автомобиля, за рулем которого через лобовое стекло можно различить бессменного Влада, Татьяна Владимировна плюется желчью, не в силах больше сдерживать внутри себя яд.

После пришлось ковылять на полусогнутых до дома — подвернутая нога, кажется, распухла от перенапряжения. Простреливает теперь острой болью, постоянно напоминая о себе.

Прихрамывая, Яна входит на кухню, молча останавливается на пороге и оценивающим взглядом скользит по лицам братьев Бесковых. С годами младший стал до жути похож на Глеба — два года к ряду напоминал ей своего брата, словно любимая больная мозоль. А теперь еще и оба сидят посреди кухни одинаково помятые и всклокоченные. Вот только, если лицо Артема сложилось в виноватую мину, Бесков-старший, как ни в чем ни бывало, готов, как и прежде, прямо встретить ее взбешенный взгляд.
Но с него и спроса мало — ответственность за опоздание, по ее мнению, полностью лежит на плечах Артема. Именно он должен был подняться и разбудить Глеба, чтобы отправиться на встречу с юристом. Если от Бескова-старшего Яна могла ожидать чего-то подобного, то с настолько вопиющей безответственностью младшего столкнулась впервые.

Пройдя к столу, она без слов со стуком ставит перед ними две бутылки Боржоми и бросает пару пакетиков Антипохмелина.

— Не благодарите. — Цедит сквозь зубы, готовая вот-вот разразиться скандалом, но внезапно морщится от нового залпа пульсирующей боли. Вместо того, чтобы начать рассказывать собравшимся про собственное глубокое разочарование, Яна, стараясь как меньше наступать на больную ногу, добирается до холодильника и достает из морозильной камеры упаковку льда.
Присев на табурет, прикладывает ее к распухшей ноге.

— Ян, что случилось-то? — Подрывается с места Тёма, но тут же получив похмельной молнией в голову, медленно возвращается на свое место.

— Сиди уже и не вставай, болезный. — Презрительно проговаривает, не глядя на брата. — А случилось то, что ваша мамаша мне всю плешь за этот час проела.  Я же просила тебя не оставлять меня с ней.

— Вы что, снова сцепились? Из-за чего на этот раз? — осторожно интересуется Тёма, нащупав в глухой оборонительной стене гнева сестры брешь.