Вспомни меня такой

6.2. Во всем виноват я сам

mus.: Noize — MC Выдыхай
 
Боль на фильтре грязным бурым пятном
Все, что мне от тебя останется.
Урна — мой будущий дом,
И вряд ли мне там понравится.

Голос Глеба, хриплый, почти забывший, как когда-то не раз выручал, когда нужны были свои деньги, врывается в тишину. Сначала несмело проверяет, на что способен, затем становится всё громче, подбадриваемый голосом Тёмы. Приходится всматриваться в мелкие значки на экране телефона, чтобы не лажать с аккордами по памяти. 

Оказывается, они вместе знают немало песен и постепенно входят во вкус. Но когда, спустя пару часов, Яна снова появляется на кухне, песня затухает и сходит на нет. Бесков молча смотрит на нее в упор, не стараясь отвести взгляд даже для приличия.
Он не знает, для кого она так оделась, для кого так накрасилась, но уж точно не для него. Красивая. До того, что все внутренности вяжет узлом и сводит пальцы, впивающиеся в металлическую обмотку струн, недовольных, что их снова заставили замолчать.

От его взгляда — пристального, обжигающего — Яне становится не по себе. Хочется запахнуться и по инерции натянуть на обнаженные колени черный шифон платья, несмотря на то, что его подол едва достает до середины бедра.

Еще в прошлом году, выходя в таком виде на улицу, Яне было совершенно плевать, сколько посторонних зевак заглянет в глубокий вырез ее декольте. Не задумываясь о том, что легкое платье разлетается от малейшего дуновения ветра, она без задней мысли разгуливала в нем по Думской ночи напролет. А теперь — перед Глебом, который, должно быть, помнил наизусть как выглядит ее тело обнаженным, стушевалась. Захотелось прикрыть обнаженную кожу, под его взглядом покрывшуюся мурашками.

Переступив с больной ноги — перевязанной эластичным бинтом, на здоровую, совершенно сбитая с толку и забывшая, зачем вообще снова пришла на кухню, Яна полностью концентрирует свое внимание на Артеме, хватается за его насмешливый образ, как за соломинку. Он вопросительно смотрит на нее, не скрывая того, что сложившаяся ситуация его искренне забавляет.  

— Ты что-то хотела сказать?

— Да. — Выдавливает Яна с непонятными чувствами, смутно отразившимися в омуте растерянных глаз. Астафьеву бы точно понравилось.

— Тебя нужно будет после встречи забрать? Откуда? — Подсказывает Тема, приподнимая вопросительно брови.

— Нет. Как раз наоборот. — Вспоминает Яна, маленьким клатчем, крепко сжатым в руках, прикрывая собственные обнаженные бедра, на которых, кажется, после останутся красные пятна ожогов от взгляда Бескова. — Постарайся вечером быть дома. Аня должна сегодня привести Ванюшу пораньше, а я не успеваю вернуться к этому времени.

— Астафьев объявил восьмичасовой психиатрический марафон что ли? —  ошарашенно округляет глаза Тёма, глядя на настенные часы.

— Нет, он тут не при чем. Мне Бергер позвонил. Просит вечером встретиться. Говорит, что вписался в какой-то перспективный проект. Его знакомый посреди Голицына новый хипстерский бар открывает.

—  Очень многообещающе. —  Перебивает брат, хмыкнув. —  Будто их там без него меньше, чем собак нерезанных.

—  Суть не в этом. Меня Бергеровские россказни о перспективах вообще мало интересуют. Но тот парень, владелец заведения, ищет толкового художника, который сможет расписать в клубе стены. Громова Паша сразу завернул по понятным причинам, остальные с нашего курса, с кем он знаком, либо разъехались на каникулы, либо не связываются со стенами. 

— Ты уверена, что эти хипстеры в состоянии оплатить тебе хотя бы расходные материалы? Они же сами работают за еду и других привыкли нанимать за бартер.

— Это я и планирую узнать после встречи с Астафьевым. В любом случае, мы сейчас немного не в том положении, чтобы отмахиваться от крупных заказов, так что вечером я задержусь. — С этими словами она кивает брату и бросает последний продолжительный взгляд на Глеба. Но он уже не смотрит на нее, нахмурившись, отвернулся к окну, словно внутренний мир обшарпанного двора-колодца ему интереснее, чем она и все то, что сейчас происходит в небольшой квартире.

Яна не знает, промелькнула ли в ее взгляде невольная черная тоска, но разворачиваясь на пятках и направляясь в сторону коридора, она чувствует, как в ее груди, где казалось, только-только стало образовываться что-то живое, чувствующее, снова разверзлась черная глухая пропасть.

Видимо, Глеб так и не попрощается с ней. Не скажет ничего напоследок, перед тем, как снова исчезнет. Пускай не на года, как в прошлый раз, а всего лишь на месяц — ведь в августе ему снова придется вернуться в Петербург, для того, чтобы на этот раз наверняка попасть на встречу с юристом. Но все же.

Какая плодотворная почва для Александра Сергеевича — мысленно иронизирует Яна, стараясь окончательно не скатиться в бездну отчаяния и разочарования, когда вместо босоножек на каблуке надевает те, что с плоской подошвой. Не хватало еще больше травмировать больную ногу.
 

На этот раз, стоит Яне скрыться в недрах темного коридора, Глеб не выдерживает. 

— Что еще за Бергер?  — Он резко склоняется к Тёме, переходя на шёпот, чтобы там, у входной двери, рядом с которой притаился звук тихих шагов, не был слышен его вопрос. 

— Ну… — Мнётся Тёма, очевидно, не зная, как описать характер взаимоотношений между Яной и немцем-сокурсником. — Поэт-оппозиционер. Активист. Ну, этот, из разряда ярых, которые на площади орут: “Русь — мать, а нас — рать!”. Он учится с ней и Громовым на одном факультете. Только они рисуют, а он — пиарщик. И, вроде как, он в неё влюблен.