Вспомни меня такой

7.1. Теперь я стал, кем хотели, и я — привидение

mus.: STED.D  — записки на теле
Я так не протяну долго
Остался со мной только мой кокон
Внутри темноты ни черта толком

Расписанные стены Ротонды должны были одолевать по ночам, но Денису не снилось ровным счетом ничего. Вместо снов ошмётки сбивчивых воспоминаний проецировались на веках, подсвеченных красным, только тогда, когда им этого хотелось. Светлые колонны, покрытые маркерными узорами, — вековые стражи витых лестниц — раз за разом доводили до трясучки. Отчетливые ощущения чужих рук, удерживающих на месте, а после резкая ослепляющая боль от удара об колонну не смазались даже со временем. 

Лечащий врач говорил, что при таком характере травмы головы это нормально. Он задавал кучу вопросов, гонял их по кругу, заменяя слова синонимами, заставляя Дениса болезненно морщиться и неохотно разлеплять губы, чтобы в ответ получить однообразное обесценивающее: “Это нормально”. 

— Ничего не нормально! — Пытался кричать в ответ, но голосовые связки поначалу работали так же хреново, как и ноги. 

Первое время было совсем невыносимо, когда собственное тело отказывалось даже подняться и подойти к оконной раме, чтобы впустить внутрь свежий воздух. Наполнить бетонную коробку отголосками настоящего, чтобы вытеснить призраки январского Петербурга из московского НИИ. Индивидуальная больничная палата, законсервированная в пластик и желтоватую штукатурку, стала персональной клеткой, пребывание в которой стоило гораздо больше, чем семья Дениса могла себе позволить. 

После, когда появились силы, кричать уже не хотелось. Ничего не хотелось: ни подниматься с места, ни тратить время на ежедневные занятия, от которых толку было совсем мало. Врос в койку, слился с больничными стенами и порос мхом безразличия к себе, своему состоянию и тому, что будет дальше. В чем смысл, если дальше уже ничего не будет? 

Подрагивающие похудевшие пальцы изредка дотрагивались до макушки. Соскальзывали на выбритый неровный островок швов, скрытый под колючим частоколом светлых волос, чтобы напомнить себе: всё это уже было. Всё в прошлом. Оставил себя в Ротонде вместе с кровью, частичками кожи и волос, впившихся в колонну у подножия лестницы. Забыл, что такое быть Денисом Демьяненко. 

Все его мечты и надежды сменились чередой болезненных процедур и нескончаемыми горстями таблеток. Одно пытались восстановить пилюлями, а другое медленно, но верно ими же убивали: таков принцип современной медицины. Всё это казалось совершенно бессмысленным, учитывая, что врач сразу сказал: ходить Денис заново научится, а вот о личном первенстве в профессиональном плавании можно забыть. Об учёбе тоже, но это пока, на время реабилитации, которая плавно затянулась на бесконечных два с половиной года. 

За это время Денис растерял всех своих прежних друзей и практически перестал общаться с семьей, чтобы лишний раз не отвечать на одинаковые вопросы. Раньше всегда задавался вопросом: “Почему кому-то всё, а кому-то ничего”, подразумевая под вторыми, обделенными, вынужденными вкалывать за троих, себя. Теперь его больше интересовало, за что всё досталось ему одному. Правда, не спрашивал ни у кого, никто бы всё равно не ответил. 

Только один раз в порыве сухого гнева высказал все Бескову, попутно швыряя в него, застывшего на пороге палаты, металлическую кружку. Все стеклянные уже перебил. Прикрываясь сгибом локтя, чтобы снова не получить по лицу, — меткий, сука, — Бесков не обижался. Злился, рычал в ответ, что не отвалит и все равно заставит Дениса выполнить несколько кругов ежедневных выматывающих упражнений для разработки мышц. Сквозь сопли и слюни, сквозь отчаяние, рвущееся из Демьяненко потоком брани и боли, но всё равно заставит. Иначе всё это без системы и регулярности действительно бесполезно.

Бесков — удивительной породы человек — на себе крест поставил, а Денису сделать то же самое не разрешил. По рекомендации лечащего врача Демьяненко приходил каждый день. Небрежно накидывал на плечи белый халат, чтобы в палату пустили. Кивал медсестрам и втягивал воздух перед дверью, как перед прыжком с вышки в воду. Неизвестно, что прилетит в него на этот раз, стоит одной ногой переступить через порог палаты: презрительный взгляд, посуда или первое, что попадется Денису под руку. 

Демьяненко не швырял только телефон. Компактный безрамочный аппарат — подарок Черкеса на день рождения взамен тому, что разбился, когда непослушные пальцы Дениса снова учились крепко сжимать предметы. Спустя долгие месяцы упорных тренировок, смартфон впился в его худую ладонь, обтянутую кожей. Оброс тонкими пальцами, похожими на хрупкие ветки, и теперь стал единственным смыслом существования Дениса. 

Вся его жизнь сводилась к бесконечному просмотру чужих сторис и постов в соцсетях. Он подписался на сотни аккаунтов, чтобы досконально изучить, что люди по ту сторону экрана едят на завтрак, чем дышат, что любят и с кем спят. Когда одна тонкая пластиковая коробочка с сенсорным экраном стала окном в реальность, потребность выходить на улицу и представлять из себя что-то просто исчезла. И Денис Демьяненко исчез. Растворился в цифре, стал привидением, хлипкой, выхолощенной копией самого себя, одновремено знающего множество людей и ни с кем из них по-настоящему не знакомого.

Он наблюдал за ними молчаливой тенью, не оставляя никаких следов: ни лайков, ни комментариев. Постепенно свыкся со своей никчемностью и даже нашел какие-то мнимые плюсы такого положения. А потом случайно наткнулся на Её аккаунт в Инстаграме, по инерции нажал на кнопку “подписаться” и пропал. Несколько месяцев в числе первых подписчиков смотрел все её новые публикации, не пропускал ни один прямой эфир, а после даже решился написать ей в директ.