Вспомни меня такой

8.2. The devil keeps on calling

mus.: The Relentless — Me Against The Devil
(эту и другие песни главы вы можете послушать в группе,
посвещенной нашему творчеству)

Try to grow my wings but he holds me down
Single file to bliss, how could I ever resist?
But when I turn to you I find heaven on the ground

Бесков, привыкший к быстрому шагу, вырывается вперёд. Он притормаживает посреди гулкой арки и оборачивается. Несколько мгновений наблюдает, как Яна, прихрамывая и морщась от каждого шага, пытается поспеть за ним, а затем выдыхает себе под нос:

— Вселенная, почему вокруг меня одни болезные, а?

Оценив ситуацию, Бесков делает несколько шагов навстречу Яне. Пока она не просчитала его маневр, наклоняется, обхватывая руками ее бедра, поднимает с тихим свистом сквозь зубы и закидывает на плечо.

— Я машину далековато оставил. — Как будто оправдывается, на самом деле не испытывая ни малейшего грешка за своей душой. Поймав баланс, Глеб поправляет воздушную ткань на ягодицах Яны, прикрывая всё, что не нужно видеть окружающим. — Или ты хочешь только к концу вечеринки доковылять?

Чувствуя на себе ее пристального взгляд, Бесков лишь ускоряет шаг, не скрывая ухмылки:

— Чего так смотришь на меня? Влюбилась?

— Пытаюсь понять, где ты дубину спрятал. — Невозмутимые нотки в голосе Яны резко контрастируют с нервным напряжением, одолевавшим ее еще минут десять назад.

— Какую ещё дубину? — Не сразу врубается Глеб.

— Не знаю, это ведь ты у нас неандерталец. Закинул на плечо, облапал, потащил в пещеру. Спасибо, что по голове не огрел. Оболенскую к алтарю тоже, как мешок понесешь? 

Несмотря на обманчивое спокойствие, каждое слово Яны горчит неведомой, едва различимой обидой и разочарованием. Казалось бы — какая мелочь, но само то, с какой небрежностью Бесков взял ее на руки, заставляет Гордееву почувствовать себя обузой для него.
За все три года, которые он отсутствовал, а она пыталась научиться жить без него, Яна и представить не могла, что когда они все-таки встретятся, ей снова предстоит почувствовать себя точно так же, как тогда — на Хэллоуин в Белграде.

— Если бы сейчас был каменный век, всё было бы гораздо проще. — Сбавив градус веселья, заявляет Бесков.
— Определенно. Только руку из-под юбки моей убери. Пожалуйста.

Бесков останавливается рядом с «Солярисом», который помнил их двоих совсем другими. Опускает Яну на землю, не обращая внимания на её недовольства, и шарится в кармане джинсов, чтобы найти ключи. В руке — как влитые. В голове — сплошные флешбеки на фоне серебристой жестянки, от которых ни разу не весело. Заметно помрачнев, Глеб обходит «Солярис» и забирается в него со стороны водителя.

Несколько мгновений постояв рядом со знакомым до боли автомобилем словно вкопанная, Яна любовно проводит по нагретому серебристому металлу рукой. Столько лет его не видела, а он все еще живой — немой свидетель существования карманной вселенной.
Только встретив через стекло вопросительный взгляд Глеба, Яна отмирает. Торопится открыть дверцу, сесть в теплое пассажирское кресло и пристегнуться. Все еще помнит неутолимую страсть Бескова к скорости.

Когда Голицын остается позади, а пейзажи петербургского исторического центра сменяются мостом, знакомым до зубовного скрежета, Бесков на очередном светофоре прибавляет звук, заполняя салон автомобиля недослушанной песней. Покачивая головой в такт битам, он игнорирует неизменное предложение навигатора свернуть налево прямо посреди моста. Годы идут, а что-то вечно.

Неспешно лавируя в вечернем потоке машин, он изредка бросает взгляд в зеркало заднего вида, наблюдая за нахмуренной Яной, уставившейся в окно, но разговор заводить не спешит. Как и она.

До Крестовского — рукой подать, и на середине пути экран телефона Глеба, прикрепленного к магнитному держателю, загорается широкой улыбкой Алины с мигающей зеленой трубкой.

—  Легка на помине. — Тихо буркнув себе под нос, хмыкает Яна, не глядя на приборную панель.  

Приглушив музыку, Глеб смахивает звонок вверх, принимая вызов на громкую связь. За последние несколько лет научился и привык не скрывать ничего: недомолвки и тайны выели его подчистую. Мягкий голос Алины, в котором отчетливо слышится всё та же лучезарная улыбка, заполняет салон «Соляриса», но Глеб хмурится лишь сильнее.

— Да?

— Привет... — осторожно начинает Алина, не зная, на какую реакцию может нарваться. Выждав паузу, она принимается говорить, и с каждым словом ее речь становится всё быстрее и быстрее. — Я знаю, ты еще утром просил тебя пока не трогать, но... ты не звонишь, я себе места не нахожу... Как ты?

— Я вчера отца похоронил, как ты думаешь, как я? — сдержанно проговаривает в ответ Глеб, фокусируя внимание на дороге. — В целом, лучше, чем думал. К юристу только так и не попали.

— Глеб, я так соскучилась, не представляешь. — Проговаривает Оболенская. Едва различимо по звону бокала по ту сторону динамика она откупоривает бутылку вина. — Пью вот. Одна. Мама бы если узнала... Прости, я снова много болтаю. Так ты задержишься, значит?

— Пока не знаю. Дениса нашел у Черкеса в «Амбаре». Домой он не собирается, в Москву тоже. Пока даже не представляю, что с эти ослом упрямым делать.

— Мне кажется, тебе уже давно пора дать ему жить самостоятельно. Реабилитация закончилась, он вернулся домой, что ты ещё можешь сделать? Будешь вечно за ним ходить?

— Если нужно — буду. — Отрезает Бесков. — Мы это уже обсуждали. Вообще, я за рулём и не один, мне не очень удобно разговаривать.

— Хорошо, прости. — Тихо выдыхает Оболенская, прекрасно зная, что лучше отступить.
Несколько секунд она молчит, отпивает из бокала и стирает винную каплю с губ, зная, что время на экране продолжает утекать.

— Ты с ней, да? Ну, с той, которую любил... или любишь, я если честно, так и не поняла.
— Алина. — Предостерегающе произносит Бесков, сильнее вцепляясь в обмотку руля.
— Вообще, я так и думала, что стоит тебе туда приехать...
— Я думаю, тебе на сегодня вина хватит.
— Да ладно тебе, Глеб. Я, может, дура, но не алкоголичка. Если всё-таки с ней, передай, пожалуйста, что я...

Взмахнув рукой, Бесков сбрасывает звонок и выкручивает звук встроенного проигрывателя, чтобы в «Солярисе» не было слышно то, как напряжены его нервы.

Все это время задумчиво смотревшая в окно на частокол проносящихся мимо пригородных деревьев, Яна, если бы и хотела не слышать разговор Глеба с его девушкой, не смогла бы этого избежать.

Когда музыка вновь заполняет салон басами и агрессивными гитарными переборами, а мелодичный голос Оболенской сменяют слова песни, она поворачивает голову к водительскому сидению. Как задумчиво смотрела на пейзаж лесопосадки, так же теперь концентрируется и на лице Бескова. Вот только он не реагирует.

Хотела бы задать ему вопрос о весьма неоднозначных отношениях, связывающих его с Алиной, да только все услышанное странным образом ей знакомо. Почти так же холодно и сдержанно он разговаривал и с Ульяной Громовой еще до того, как сама Яна прочно вошла в его жизнь.
С Гордеевой же Глеб не разговаривал подобным образом никогда.
Разве что, в самом начале их знакомства. До того, как образовавшийся за года лед успел подтаять под температурным градусом, теплотой не только химозного киселя, но и взглядов, прикосновений и поцелуев.

Подобное сравнение, совершенно внезапно пришедшее ей на ум, сбивает Яну с толку, заставляет искать ответы в напряженных чертах лица Бескова, но озвучивать свои вопросы и подозрения она не торопится. Вместо этого спрашивает о том, что шикорует пусть и не в первую очередь, но не меньше:

— Денис вернулся? — Невпопад спрашивает Гордеева, растерявшись. — Вы с ним все это время общались?

— Что? — Заметив, что Яна обращается к нему, Бесков бросает на нее взгляд, тут же снова возвращая внимание к неспешному дорожному движению. Смаргивает усталость, накопившуюся за бесконечный день, и убавляет громкость, чтобы теперь наверняка расслышать вопрос. 

— Я говорю... Денис вернулся? Не знала, что вы всё это время общались.

— Кому-то же нужно было присматривать за ним, чтобы всех врачей не переубивал из-за своих перепадов настроения. — Неоднозначно отзывается Глеб. — Если бы Черкес из-за него отчислился, Денис бы ему не простил. А родители уже не в том возрасте, чтобы здесь бросить нажитое и на неопределенное время перекочевать под дверь Склифа. Ну, сама понимаешь.

Вопросы о Денисе — последнее, на что ему сейчас хотелось бы отвечать, но рано или поздно пришлось бы. За несколько лет, проведенных у больничной койки Демьяненко, он тысячи раз слышал одно и то же. Пора двигаться дальше. Пора оставить того, кому не нужна твоя помощь.
Пора, пора, пора. Только им обоим не хотелось двигаться дальше, хотелось оставаться в одном застывшем моменте и выжидать неизвестно чего.

«Пора» для них обоих так и не наступило, хотя мир вокруг, за пределами белоснежной, окварцованной до болезненного скрипа палаты, продолжал жить. Бесков был уверен, что только так, цепляясь за Демьяненко и его цепляя за себя, можно было хоть как-то жить, без оглядки на прошлое и не особо радужное будущее. Только так он мог хоть что-то сделать для Дениса, ведь для Яны, по его мнению, сделал всё, что мог. Правда, думал, что она своим шансом распорядится иначе.

— Как он? — сглатывая, Яне приходится давить слова. Ведь в случившемся с Денисом она и по сей день продолжает винить в первую очередь себя.

— Ну как... Снова ходит, хоть и не особо этому рад. Он вообще, знаешь, не часто чему-то радуется. Чисто физически — идет на поправку. Выписали вот, отправили домой, ну, ты слышала. Только от этого здесь, — Бесков осторожно стучит указательным пальцем по своему виску, — ничего не исправилось.

— Мы много раз пытались выйти с ним на связь, продолжить общение, поддержать как-то. Хотели приехать, даже билеты были на руках, но он отказался. С Тёмой разговаривал по телефону какое-то время, а когда я звонила, сбрасывал. Ну я и решила… — Что именно решила, Яна не договаривает, лишь снова отворачивается к окну, сглатывая желчную горечь. Решила, что Денис никогда не простит ей того, что произошло в Ротонде. 
— А я могу с ним увидеться? Если он сам не против, конечно. Вряд ли я смогу ему чем-то помочь, но мне бы хотелось… — Пускай и не произносит тех слов, которые бы рассказали Глебу о том, что терзало долгие три года, Яна не отдает себе отчета в том, что все недосказанное читается по ее лицу. 

— С ним стало... тяжело. Общаться. Знаю, это непросто, но на свой счет уж тебе его поведение воспринимать не стоит. Он в принципе перестал поддерживать контакт хоть с кем-то, даже с матерью не разговаривает, когда она в трубку плачет. Я его фактически заставил привыкнуть к своему обществу. — Невесело хохотнув, заявляет Глеб. — Сопротивлялся, бросал в меня тарелки с обедом, кружки, в общем, все, до чего мог дотянуться. Врач сказал радоваться, что у него хватательный и метательный рефлекс сохранился. Метатель херов. Давай так. Я завтра к нему поеду, передам, что ты хочешь увидеться.

Яна согласно кивает Глебу, понимая, насколько многое, на самом деле, не знала. Упускала из виду, поглощенная своими проблемами.

Переваривая услышанное, она не сразу реагирует, на новую порцию слов Глеба. Обращенные к ней, они выдергивают Гордееву из вереницы невеселых мыслей, но кидают в еще более илистую, сотканную из черных нитей, безрадостную пучину:

— Ну, надеюсь, ты это время провела интереснее и разнообразнее. Хотя, насчет разнообразия... смотрю, тебя на немцев после Германии тянет. Или ты Бергера с собой оттуда вместо сувенира привезла?

Глеб наверняка ожидает, что Яна снова ощетинится, ответит ему так же, как там — в Голицыне. Бросит вызов, съязвит или отвесит пару искрометных и колких шпилек — потому что ее личная жизнь, по большому счету, теперь не его дело.

Но вместо этого она наоборот, кажется, съеживается на сидении «Соляриса», словно вновь превращаясь в ту, прежнюю Яну, которую он когда-то знал — напуганную, молчаливую и робкую. Правда, она быстро берет себя в руки, накинув на лицо непроницаемую вуаль, за которой не рассмотреть тех чувств, что пылью взвиваются и бушуют внутри.
Ее молчание затягивается и привлекает внимание. Когда Глеб, отвлекшись от дороги, бросает в сторону Яны беглый вопросительный взгляд, она опускает глаза:

— Бергер коренной Петербуржец. У него немецкие корни и фамилия, но сам он русский, если ты не заметил. У нас с ним ничего нет по моей инициативе, но он продолжает на что-то надеяться. Что касается всего остального… — Сделав паузу, Яна переводит дыхание и как-то странно хмурит брови, пока в глазах цвета моря снова штормит тревогой.  — Я бы не хотела говорить об этом, если ты не против.

Она догадывалась, что все это время Бесков знал о том, что после него у нее были отношения там — в Германии. Вряд ли Татьяна Дмитриевна смогла бы промолчать об этом во время своих московских выездов, уж больно радовалась тому, что ее старший сын, наконец, развязался с неугодной ей падчерицей. Она точно не упустила бы возможности сделать так, чтобы он и не подумал о том, чтобы возобновить отношения.

Правда, исходя из предположения, что тем немцем, с которым ее что-то связывало пару лет назад, может оказаться Бергер, Глеб  мало что знал о том, как складывались и чем закончились франкфуртские отношения Яны. Опять же, скорее всего, только по той причине, что вдаваться в подробности матери Глеба было не выгодно и чревато последствиями.

Тем лучше — тем больше шансов, что он все еще не знает о теневой стороне жизни Яны Гордеевой, которую ей больше всего хотелось от него скрыть. Подумав об этом, впервые Яна испытывает чувство благодарности по отношению к мачехе — за то, что та сумела вовремя сдержать свой язык за зубами, пускай и преследуя собственные интересы. 

Вся эта история похожа на клубок  — потянешь за один конец и придется размотать всю вереницу спутанных нитей. Одно неминуемо потянет за собой второе, третье и все последующие результаты неверно принятых решений, а там и до уничтожающего чувства вины недалеко.

Яне не хотелось, чтобы Глеб винил себя во всем, что с ней произошло, потому что единственной причиной всему, что случилось, сама она считала только себя.
Что же касается Рихарда Тойфеля, о котором рано или поздно Бесков бы все равно спросил, то все, что его касалось, было единственной табуированной темой которую старался не затрагивать даже Александр Сергеевич во время сеансов.

Астафьев знал — эту рану теребить и посыпать солью пока что не стоит.
Если вовремя не подлатать, конечно, зарубит на корню своими разрушительными последствиями весь прогресс лечения, заруинит все, чего он добивался два долгих года. Но пока что трогать эту тему слишком рано.

Поэтому, когда Бесков пытается прожать черные клавиши в ее душе, Яна сильнее закрывается в себе, разрушая хрупкое взаимопонимание, установившееся между ними внутри жестяной серебряной коробки Соляриса. Она отстраняется и отворачивается к окну, плотно захлопнув перед его носом дверь, ведущую в заплесневелый промозглый погребок ее памяти. 

Рассказывать ему о том, насколько по сравнению с ним "интересно и разнообразно" провела последние три года, она не собирается. Хотя знает точно, что между больничными коридорами Склифа и реабилитационного астафьевского центра, выбрала бы первое. Между удушливым Франкфуртом и пыльной Москвой — второе. Между Рихардом и Бесковым — конечно, Глеба.