Вспомни меня такой

9.1. Расскажи мне, что с нами стало. (1)

mus.: МЫ — Плот 
(эту и другие песни главы вы можете послушать
в группе, посвещенной нашему творчеству) 

Ты —  мой дом.
Ты —  молчание.
Закричим, на прощание.
Бьются стёкла об камушки.
На щеках —  тонкие ручьи.

От дома Марины до особняка на Крестовском, в котором Глеб провел большую часть сознательной жизни, минут десять ходьбы. Но стычка с Писаревой и несколько часов, проведенных на ногах для Яны явно не прошли без следа. Уже за воротами дома становится ясно — идти пешком не получится, придется ехать на «Солярисе».

На подъездной дорожке дома Бесковых непривычно пусто.
Еще вчера машины гостей, словно в тетрисе, пытались уместиться на небольшой территории, усыпанной галькой. В спёртом душном воздухе, в окружении горячих капотов автомобилей, выстроившихся от самых ворот до крыльца, дышать было практически невозможно, а сейчас... Тишина и пустота вышибали дух не хуже, не спасает даже зарядивший стеной ливень.

Машину отца отогнали в гараж и накрыли плотным чехлом, еще когда Виктор Сергеевич уехал в Израиль, и с того момента «Мерседесом» никто не пользовался. Мать Бесковых, пусть Яне это дико не нравилось, давно обосновалась в доме на Ладожском озере, а Тёма вместе с самой Яной еще несколько лет назад перебрались в квартиру на Восстания. Дом умирал постепенно, отключался комната за комнатой, пока не опустел окончательно.

Свет фар «Соляриса» заставляет коттедж отмереть, всколыхнуться в ночи. Он щурится окнами, не особо желая впускать внутрь непрошенных гостей, но запасной ключ от глухо запертых дверей по-прежнему хранится в выступе над дверным коробом.

Внутри совсем тихо. Пропустив Яну вперёд, Глеб окидывает взглядом знакомые стены. Внешне ничего не изменилось, но запах пыли и запустения, как бы ни старались пчёлки клининговой компании, никуда не делся.

Прислушиваясь к скрипу половиц, они поднимаются по лестнице на второй этаж, но стоит Бескову по привычке повернуть к двери своей комнаты, как Яна придерживает его за руку, инстинктивно сжав холодными пальцами кисть всего на мгновение. Отрицательно качает головой:

— Наших вещей тут давно нет, ни твоих, ни моих. — Голос звучит как-то неловко, подбито, словно ей неудобно Глебу в этом признаваться. — Пойдем в комнату Тёмы, он тут бывает чаще, наверняка что-то должно было остаться.


В комнате Артёма Глеб бывал от силы несколько раз, но даже так ему понятно, что многое изменилось. Тёма выкинул целую стопку плакатов, раньше покрывавших всю стену, перекрасил её в светлый и разобрал гору учебников и тетрадей с вечно заваленного стола.
От прежнего Тёмы здесь осталась лишь его тень, да шкаф с вещами, до жути похожих на те, что носил когда-то сам Глеб.

Стянув с полки черную футболку, Бесков не выдерживает:

— А куда делись все мои вещи? — Он практически не сдерживает досады, понимая, что те, кто обезличили его комнату до бетонного покрытия, даже не думали, что он когда-то вернется. Обычно, когда взрослые дети покидают родительский дом, особенно такой большой, всё остается на своих местах, а не выносится на помойку. — Вообще ничего не осталось?


В ответ Яна лишь неопределенно ведет плечами, облепленными мокрой тканью платья. Ее руки, перебирающие аккуратно сложенные вещи младшего брата, замирают, прежде, чем она вытаскивает первую попавшуюся футболку и мягкие домашние брюки:


— Осталось. Гитара, бумажный город, пластинки, которые подарил отец, проигрыватель. Твои книги, некоторые вещи: футболки, толстовки. — По тому, как она отводит взгляд и делит слова слишком длинными промежутками пауз, становится понятно, что ей и самой неприятно вспоминать о том, как тщательно этот дом вычищали от всего, что хоть немного могло бы напомнить о Глебе.

Прижав к груди чистые сухие вещи, она поворачивается лицом к нему, но поднять глаза и встретиться взглядом все равно трудно:

— Татьяну Дмитриевну сильно раздражало то, что я постоянно торчу в твоей комнате, поэтому пока я сдавала экзамен, она вызвала клининговую службу и… — Шумно выдохнув, Яна вскинула брови, упуская то, что больше всего причиняло ей боль. Притупившуюся, конечно, со временем, но все еще осязаемую. — Пришлось повоевать, но, что смогла, я спасла. Остальное отправили на склад, туда же, где хранятся вещи из квартиры бабушки с дедушкой.

Бесков сдержанно кивает, стягивая с себя сырую футболку и меняя на чистую.

— Есть хочешь? — Он меняет тему и, дождавшись согласного кивка, вытаскивает из кармана телефон, будто забыв, что искупал его в бассейне вместе с собой. — Мм... Только заказать не получится, похоже.

Взглянув на гаджет в ладони Глеба, не подающий никаких признаков жизни, Яна спешно открывает свой клатч, зажатый в руке. По счастливому стечению обстоятельств, во время падения в воду сумочка выпала из ее рук и, вместо того, чтобы угодить в воду, упала на скользкий кафель. Догнав их с Глебом уже на подъездной дорожке, Бергер вручил ее Яне и попросил позже хотя бы написать сообщение, рассказать, как они добрались.

Ее собственный телефон, пострадавший от падения, не в намного лучшем состоянии, чем телефон Бескова — на сенсорном дисплее не осталось ни одного живого места, того и гляди, стеклянная крошка посыпется на ладонь от любого неосторожного прикосновения.

— Ну. — Скептически приподняв брови, Яна хмыкает. — По крайней мере, мы поедим. Только его нужно зарядить.

В комнате напротив, за которой скрылась Яна, глухо бьется о кафель вода. Переодевшись, Глеб собирается спускаться вниз, чтобы дождаться ее в гостиной, но его взгляд приковывает другое крыло этажа. Раньше он предпочитал туда не соваться.

С удивлением обнаружив, что дверь в кабинет отца приоткрыта, а не захлопнута и заперта на замок, как обычно, он останавливается на месте, а затем идёт к ней. Оглядывается украдкой, будто ему снова пятнадцать, и в пустом доме кто-то обязательно заметит и расскажет отцу, куда Глеб ходил. Только рассказывать больше некому, да и отца больше нет.

Кажется, будто кабинет отца — единственное место во всем доме, где не изменилось ровным счетом ничего. Будто ещё вчера он сидел на краешке своего стола, привычно прижимая телефон к уху и качая головой, чтобы Глеб зашел позже.

Охапки бумаг, недочитанная книга с загнутым уголком, початая бутылка коньяка и десятки одинаковых белоснежных рубашек в шкафу — всё на своих местах. Даже если кто-то заходил сюда и пытался что-то найти, теперь уже ни за что не узнать. В парадоксально педантичном бардаке кроются сотни незавершенных дел и недосказанных слов, а главное, невыясненных отношений. Все три года, что Виктор Сергеевич боролся с тяжелой болезнью, Глеб оставался в Москве. Всё откладывал поездку домой, пока не стало слишком поздно. И если остальные члены семьи были хоть немного готовы к тому, что и так должно было произойти, Глеб оказался совершенно не готов. Он помнил своего отца здоровым, решительным и полным сил, поэтому в его голове не укладывалось, как этот человек мог уйти так рано.

Присев на краешек стола, Бесков подхватывает бутылку и вертит её в руках. В бизнес отца он ни за что не полезет, но хоть что-то завершить за него может.

Когда Яна — свежая после душа и переодевшаяся в сухое, появляется в дверном проёме, Глеб молча кивает ей на свободное место рядом с собой.

Ни с кем: ни с Тёмой, ни с матерью, он не обсуждал тему болезни отца, и с Яной тоже не собирался. Без слов всё было предельно ясно.
Она, в свою очередь, ни о чем его и не спрашивает, лишь тихо проходит от двери вглубь кабинета и присаживается рядом. Оба молчат — Глеб, тупо уставившись перед собой, Яна, словно впервые тут оказавшись, скользит неспешным взглядом по стенам и потолку. В кабинете по-прежнему пахнет смолой, солодом и теплым деревом — он все еще хранит в себе аромат одеколона хозяина, который никогда уже больше в него не войдет.

Остановив свой взгляд на глобусе по ее левую руку, Яна концентрируется внимание на нем. Чуть обернувшись, пальцем проводит по гладкой поверхности Тихого океана, чтобы крутануть голубой шар в деревянной оправе.

— Не хочешь его забрать?

Вместо ответа Бесков кивает, не в силах произнести ни слова. Отец никогда не разрешал трогать его вещи, и играть с глобусом маленькому Глебу приходилось украдкой, когда в кабинете никого не было. Оттого даже сейчас кажется, что прикасаться к нему — как-то неправильно, но забрать что-то с собой, что будет напоминать об отце, хочется от этого не меньше. Открутив крышку на «Макмире», Бесков делает обжигающий глоток, а затем протягивает бутылку Яне: