Вспомни меня такой

10.1. В счастье строгих нет пропорций

mus.: БИ-2 — Депрессия 

В счастье строгих нет пропорций
Клонит в дрёму идеал
В чёрной луже штиль эмоций
А в груди девятый вал

На берег огромного озера из своих снов Яна не возвращалась уже очень давно — пару лет точно. Заменив сон синтетическим бодрствованием три года назад, даже когда отказалась от запрещенных веществ, она продолжала пожинать плоды своих пагубных увлечений — прочно сдружилась с бессонницей и забыла к нему дорогу. Если ей и удавалось забыться беспокойным хрупким сном, вместо ярких картиной Яна видела плотно затянутый черным экран.

За это время воды озера успели оттаять, а снег и вековые льды сошли с зеркальной поверхности. Красный тревожный сигнал на маяке сменился белым. Отчаянно пульсируя, его луч теперь едва пробивается сквозь молоко густого тумана, но глядя на него, Яна знает — ей нужно идти на его свет.
Ступая по плоским камушкам гальки, она не смотрит себе под ноги, но чувствует, как ласковая вода набегает на берег и омывает ее обнаженные стопы. Тревоги больше нет, как и необходимости куда-то спешить. Есть лишь уверенность — как долго бы она ни петляла в поисках маяка, рано или поздно, ее ладони вновь коснуться его обтесанной волнами каменной кладки.

Как засыпала Яна не помнит, а просыпаться теперь, найдя, наконец, дорогу к озеру и маяку, хочется меньше всего. Но стоит ей подставить лицо теплому дыханию ветра, как настойчивые позывные из реальности вторгаются в хрупкое сплетение грез и разрушают видение.

Яна недовольно морщит нос, вновь обсыпанный веснушками, но все еще не открывает глаза, чтобы как можно дольше продлить волшебство. Чувствует — за окном серая хмарь. Еще с самого детства в такую погоду ей всегда хотелось лишь одного — провести целый день в кровати с книгой или у телевизора. Выбираться из уютного тепла лишь для того, чтобы сделать себе кружку горячего сладкого чая или какао.

Крупные капли дождя быстро бьются по наличнику. Их барабанную дробь можно расслышать в промежутке между концом и новым началом въедливой мелодии, которой разрывается телефон. Где-то на фоне приглушенно и разноголосо болтает телевизор. Телефон на мгновение замолкает, но не успевает перевести дыхание, как снова начинает заливаться очередным входящим.

Сознание возвращается постепенно, а вместе с ним в памяти всплывают последние кадры минувшего вечера: подушки, разбросанные по ковру, доставщик пиццы. Монотонно бормочущий на фоне телевизор и его блики, мелькающие на лице Глеба. Резко поднявшись, Яна сонно поправляет футболку, спадающую с плеча и всклокоченные во сне волосы. Осмотревшись, понимает, что не ошиблась: уснула она прямо тут, на полу гостинной, а вместо подушки все это время обнимала Бескова, щекой устроившись у него на груди.

Бесков не спит, но по его помятому виду становится сразу понятно — неугомонная телефонная трель разбудила и его. Встретившись с ним взглядом, Яна чувствует, как предательское сердце берется за старое — выстукивает неугомонную канонаду. Дыхание перехватывает, будто оба они отмотали время на три года назад, вновь проснувшись в зимнюю стужу бесконечного снежного декабря. Тогда, в самом начале, они точно так же засыпали врозь, но просыпались неизменно в обнимку — притягивались друг к другу, словно магниты, вопреки запретам и здравому смыслу.

Смутившись, Яна подрывается с места, чтобы наконец принять вызов и заставить телефон заткнуться. Но стоит ей, прихрамывая на больную ногу, добраться до розетки и нажать на калейдоскоп сенсорных осколков, как пострадавший мобильный, вместо того, чтобы заговорить голосом Громова, гаснет и вырубается.

Приподнявшись и прислонившись побаливающей спиной к спинке дивана, Бесков трёт помятое лицо. В трезвенники не записывался, но в последние несколько месяцев, когда посвятил всего себя работе и учёбе, практически не позволял себе алкоголь. И сейчас, после внезапного плотного знакомства с очередной бутылкой "Макмиры" из коллекции отца, Глеб чувствовал себя не важно.

Он не помнил, как уснул под монотонные диалоги из какой-то не очень смешной романтической комедии. В его воспоминаниях сохранилось только то, что Яна, хоть и говорила о своей бессоннице, уснула гораздо раньше него. Самого Бескова ещё долго не оставляли мысли о том, что его жизнь вновь сменила свои координаты, а будущее, каким бы неясным оно ни было в Москве, сейчас перевернулось с ног на голову. И это ему чертовски нравилось.

— Очередной поклонник не даёт с утра покоя? — бормочет Глеб и прочищает горло, чтобы голос перестал быть таким хриплым после сна. Приятного, тёплого, каким не был уже давно. Он и сам не ожидал, что проснётся, крепко прижимая Яну к себе, но внимание на этом не заостряет. Всё же, обоим немного неловко.

— Телефон, кажется, окончательно сдох. — Угрюмо проигнорировав вопрос, Яна вертит в руках безжизненную трубку и тяжело вздыхает.

Быстро собравшись и перекусив остатками пиццы, они выбираются из особняка, вновь оставляя его в одиночестве. Но дом едва ли возражает.

В клинике Астафьева Бесков не бывал больше трёх лет, но дорогу даже сейчас помнит без навигатора — отпечаталась в сознании на уровне номера телефона Егора. С виду клиника не особо выделяется в веренице зданий духа центрального района Петербурга, но для Глеба это место особенное. Подавив воспоминания о долгих часах, проведенных в её стенах после произошедшего в Ротонде, Бесков паркуется неподалеку от входа и помогает Яне выбраться из «Соляриса». Они многозначительно переглядываются, но друг другу ничего не говорят.

В прошлый раз они оказались здесь вместе при совсем других обстоятельствах — она без сознания, а он сбитый с толку и напуганный, в ожидании самого страшного приговора. И пусть сейчас жизни и здоровью Яны ничего не угрожает, напряжения не меньше. Глеб старается это не демонстрировать так явно, но выходит не особо складно: полуулыбка одним уголком тонких губ сквозит чем-то терпким, напоминающим о событиях минувшего января. В нос бьет запахом ржавой запекшейся крови, подтеки которой смыты с крыльца клиники еще три года назад.