Вспомни мое имя

1.

Мне пять лет, и мир только что показал мне своё настоящее лицо.

До этого вечера я знаю только запах сухих трав и выпечки. Травы развешаны в кладовке в несколько рядов: под потолком, вдоль стен. Мамины руки пахнут травами и булочками, когда она нас обнимает.

Еще я помню смех сестёр. Нас трое — я, Элли и Мэй. Я самая младшая. Мэй — средняя, вечно серьёзная, как маленькая старуха. Элли — старшая, ей уже девять, и она умеет делать такое, от чего у Мэй глаза становятся темными. Когда у Мэй глаза темнеют — она злится и никому к ней подходить не надо.

Мы сидим на полу в гостиной. За окнами сгущаются сумерки — лилово-синие, когда город затихает перед тем, как зажечь огни. Мама возится на кухне, и оттуда доносятся умопомрачительные запахи. Мама печет абрикосовый пирог.

Я люблю абрикосовый пирог. И мамин чай. Но чтобы обязательно из ее чашки. Так вкуснее.

Элли щипет меня за бок:

— Фло, смотри, — шепчет она, и над ее ладонями медленно вращается деревянная фигурка оленя. Она смотрит, и олень кружится, как лист на воде. — Хочешь так же?

Я заворожённо киваю. Мэй фыркает и отворачивается, делает вид, что ей неинтересно. Но я вижу, как она краем глаза следит за танцем оленя.

— Дай теперь я, — говорю я и протягиваю руку к маленькой свече, что стоит на подоконнике.

Пламя дрожит. Я хмурюсь, смотрю на свечу и злюсь. Огонёк вытягивается в тонкую нить, тянется ко мне, как живой. Я чувствую его тепло. Свеча горит ярче, словно я кормлю её.

— Фло! — ахает Мэй. — Нельзя! Мама говорила, нельзя трогать огонь!

— Я не трогаю, — отвечаю я, не отрывая взгляда от пламени. — Я просто... помогаю ему.

Элли смеётся звонко-звонко и хлопает в ладоши:

— Ну ты даешь, сестренка!

Я не понимаю, чему она так радуется, но я довольна собой и отпускаю свечу. Пламя качается и возвращается в прежнее состояние. Моя ладонь теплеет, и внутри разливается странное, щекочущее чувство — будто я только что сделала что-то очень правильное.

— Ох, девочки, — раздается голос с кухни, мягкий и чуть уставший. — Опять балуетесь?

Я оборачиваюсь. Мама стоит в дверном проёме, вытирая руки о передник.

У мамы нежные руки, длинные пальцы, чуть шершавые от трав, и еще всегда пахнут травами, потому что она мнёт листья и корни.

— Мам, у Фло здорово получается, — смеется Элли.

— Она даже не старается, а у неё получается лучше, чем у меня, — бурчит Мэй.

Я не вижу лица Мэй, когда она это говорит, но обиду ее чувствую слишком остро. Мне становится стыдно. Я опускаю голову и смотрю на свои пальцы — маленькие, грязноватые, с заусенцами. Вчера я отгрызла ноготь на указательном пальце чуть не до мяса — мне интересно было узнать, а что будет. Теперь палец болит. И внутри меня что-то болит тоже, когда я слышу, как Мэй обижается.

Мама подходит, и я чувствую, как её рука ложится на мою макушку. Тёплая и самая-самая нежная. Она гладит меня, обнимает Мэй.

— Ничего, — говорит мама. — У каждого свой путь. Ты, Мэй, будешь сильна в другом.

Я не понимала тогда, что она имеет в виду. Пойму только через много лет, когда шрамы на моём лице уже заживут, а внутри не останется ничего, кроме пустоты.

Потом мы вместе пьём чай на кухне. Мама заваривает его с зверобоем и мёдом — от горла, потому что у Элли начинается простуда: она иногда кашляет и все время шмыгает носом. Я сижу на коленях у мамы, пью из её кружки и чувствую, как она гладит меня по спине.

Потом Мэй и Элли возятся за столом — Мэй рисует что-то на салфетке, Элли читает книгу про фей. Обычный вечер. Самый обычный.