Вспомни свою суженную бер

Пролог

— Крижанка, здорового тебе дня! Чего маешься на огороде при такой духоте-то?

Выпрямляюсь над кустами малины и кидаю взгляд через плечо. Уперевшись руками в шаткий заборчик, собранный из лозы ивы, Хотен и думать не думает, как бы переместить похотливый взор с моего зада.

Цокаю языком и резко поворачиваюсь к нему лицом, одергиваю подол платья. Отвечаю ворчливо, выходя из грядок:

— Работенки много, оттого и при деле я.

— А ты всё одна и одна!

Напевает молодец, сощурив голубые глазёнки. Демонстративно поправляет ремень на штанах, выпячивает грудь колесом.

— Ты глянь, может и подсабит кто, только пальчиком-то помани. — стреляет в меня взглядом и с намеком ведёт бровями.

Опять двадцать пять. Надоел, он что банный лист. Приклеился и теперь хрен отклеится!

— Ты, Хотен, зачем ко мне пожаловал?

Упираю руки в бока, нахмурив брови. Молодец недоуменно на меня косит взгляд.

— Да я так... — хлопает себя по бёдрам, изображая невинность. Как бы оно не так было! — Мимо проходил.

— Вот и проходи дальше. Не мешай простому люду работать!

Беру корзину и ножичек. Шагаю к дальним грядкам срезать свежую зелень. Её надобно обмыть, солью протереть, потом обсушить на солнце и перемолоть! Да в тёмное место убрать в сухих мешочках. А к зиме мясце маслом да сушенной зеленушкой протрешь и в печь. М-м-м-м... чудно как вкусно получаеться.

Хотен шагает в ногу со мной вдоль забора. Неодобрительно качает головой, сложив руки за спиной.

— Ершистая ты, Крижана. Колючая. Так гляди всю жизнь одной и останешься! Никто не приголубит, не приласкает...

— А меня незачем, чтобы чужие ласкали. Мужа я жду с войны. Сказано же тебе было, Хотен!

— Ой ли, — хмыкает сын старосты, опять упирается локтями в забор. Кошусь на прогнувшися лозы под его тушкой. Не дай боги, сломаются, я их ему запихну в з... — Нету его, видать, давно на свете, раз еще не вернулся. Вдова ты, выходит, милая. Свободная.

Облизывает губёнки и проходится сальным взглядом уже по вороту моего платья. Прилично там всё, всё скрыто. Ничего лишнего не видно. Это я знаю точно.

И пусть привыкла я к этому мерзкому взгляду, что часто прилетал от мужиков. Всё равно как-то неприятно, что ли, на душе. Будто в грязи измарали.

И в такие мгновения я даже готова замуж выскочить за какого-то мужика, лишь бы спрятаться за его широкими плечами от этих похотливых кобелей! Но не зовут ведь, уродцы! Носом воротят!

Безприданница я. Ещё и сирота. Ни матери, ни отца нет. Живу сама по себе. Нет сил местным бабам на меня глядеть.

Ведьмой за глаза называют. Может быть оно где и вправду. Ибо не выгляжу я на свои двадцать восемь весен. Уж совсем нет...

Но на то были свои причины. Как и на то я так долго в девках заседелась. Не человечей я крови, но и к своему родному племени вернуться не в силах.

Вот и застряла у опушке леса, всё меркуя кажлый год, как бы всё поменять, дабы и самой глотнуть чутка счастья.

Только что-то не выходит. Важного князя на вороном жеребце я и не ждала никогда. А местные... они гнилые через одного.

И так в меньшинстве мужиков, чем баб. Многие с войны не вернулись. А тут каждая матушка желает устранить соперницу для своей дочурки. Вот меня и обливали помоями за глаза, не скупясь и не стесняясь.

— Ну так что, умолкла, Крижана?

А когда он заборчик обогнул, да так близко ко мне успел подойти? И я как клуша, пока ресничками хлопаю, Хотен уже напирает.

Я шаг назад, он два вперед. Пока лопатками в деревянную стену сруба не упираюсь. Хмурю брови, как-никак единственный и желанный сын старосты, такого простым словцом не пошлешь в задницу мира! Надобно слова по аккуратнее выбрать.

Но что поделать, раз моя рука уже ощупала чурку за спиной, которая препирала сиротливо стену дома.

— Хотен, сдается мне, тебе пора.

Говорю твердо, всем видом показывая, что я о нем думаю и куда бы отправила, будь моя воля.

Но он лыбится и не чешется, паршивец! Упирается рукой в стену поверх моего плеча, наматывает на палец одну из моих кудряшек на кончике косы, хмыкает.

— Ну что ты кобенишься, ведьма? Небось и сама по мужику заскучила? Я же обласкаю, подарками одарю. Под свою защиту возьму. Ммм... Давай, не набивай себе цену, все равно товар застареет.

— Хотен, мать твою! Убрал руку, и пошел вон отсюда!

Рычу на него. Пытаясь отогнать словами. Ладно уже, его самоуверенные речи куда не шло. Не в первой слышать! Но вот действа!

Бесстыжая рука легла мне на бедро, а нос уткнулся в вороте платья. Губешками обслюнявая кожу вниз к груди.

Видят боги, я пыталась!

— Ай! Да твою ж...

Получив толстыми извилистыми концами чурки по ребрам, парень отшатывается. Смотрит на меня зло. И тут же получает еще одну по рученкам. В конце концов, я ломаю уже старую чурку об хребет паршивца.

— Да ты вконец сбрендила, ведьма!

Орет он, валяясь на земле, растирая, как ужаленный шмелем, нежные места, куда неласково прилетело.

Мстительный огонек зарождается на дне мужских глаз. Окрыленный яростью и обидой он подрывается на ноги. Готовый наброситься на меня, как коршун на бедного мышонка.

Только я ни разу не серенькая, бледная мышка. Хватаю попавшуюся под руку деревянное ведро и, ухватив ту за края дна второй рукой, опрокидываю холодную воду на горе-соблазнителя.

— Аррр! — мокрый, побитый и злой Хотен косит на меня злобный взгляд, дрожит от внезапного холода. — Ну ты и сука! Вот увидишь, за все заставлю держать ответ!

Грозит он мне. Хочет сделать шаг назад, но застывает на месте. Сглатывает с испугом.

Моя рука вместо ведра ощупала у стены топор. Крепко ухватив деревянную рукоять, я с вызовом глянула на наглеца. Тот ненавистно глянул в ответ.

Пристыженный и лишенный желанной добычи Хотен резко повернулся на каблуках сапог и потопал прочь. Впрочем, не забыв мне крикнуть.

— Еще увидим, как ты запоешь потом, ведьма! Сама ко мне приползешь! Умолять будешь! Ноги раздвинешь и даже пикнуть не посмеешь! Дрянь!