Вспомни свою суженную бер

Глава 2

Когда я была малехенькой, и мы с батькой осели в одном портовом городке, то там, словно в муравейнике, ворочались туда-сюда люди разных народов. И говор у них был разный, а следом и традиции, да ум. Дабы понять друг друга, они все переходили на местное наречие, а вот мышление так просто перевести не выйдет.

Оттого пословицы ихние казались мне чудными и глупыми. Чего стоило только тракийское «Язык бьет зад». Тогда в детстве я искренне недоумевала, а как оно может быть, чтоб язык-то бил зад! А потом повзрослела и поумнела.

Ибо чаще всего за деяния нашего языка отвечала, то бишь, наша задница. Мысль умная и полезная.

Только что-то не пришла она мне в голову в то мгновение, когда я, пылая праведным гневом, рявкнула на весь двор, дабы все сплетницы да сплетники услыхали:

— Жена твоя!!! Кто же еще?!

И пока народ шептался, аки пчелы в улье, я, уперевшись руками в широкую обнаженную грудь, на которую уже успели пустить слюну местные бабы (я всё видала!). Начала запихивать воина обратно в избу. Дабы как-то объясниться, что ли...

Отнюдь не благодаря моей богатырской силе, а чисто из-за того, что мужчина сделал два шага назад, позволив мне шагнуть в терем. И захлопнуть за нами дверь.

Тааак, надо брать быка за рога. И как-то отшутиться, что ли? Пока он не заверещал на всю деревню: «А с какого черта ты, девонька, тут всякую ахинею городишь?!» И пока я задумчиво да дерганно чешу бровь, кусаю губы и напрягаю мозги, мужик недоуменно меня рассматривает.

Вздыхаю побольше воздуха в легкие, готовая выпалить на него объяснения, как он сносит меня с ног своим невинным любопытством:

— Так ты жена мне?

Давлюсь воздухом, выпучив глаза от услышанного. Это он что... сейчас пошутил так?

Впрочем,беру по виду, судя, не до шуток. Он едва ли держится на ногах. И, несмотря на грозный вид, тяжело дышит, бледное лицо вселяет лишь жалость, а круги под глазами все темнеют.

И пока я бестолково хлопаю ресничками, не зная, что еще там брякнуть и таки уберечь свой многострадальный юный зад, бер неловко трет лицо одной ладонью.

Признается растерянно, глядя мне в глаза:

— Я просто ничего не помню.

Приплыли. И, видать, не врет, во как непонимающе рассматривает меня, потом избу вокруг себя. Сглатывает. И видно, от тяжких дум у него кружится голова. Ибо его начинает шатать, и тот, быстрее инстинктивно, чем желая того, хватается за меня. Отыскав в моем плече хоть какую опору.

— Звиняй, молодка, я совсем плох.

Шепчет он устало и униженно отводит взор. Я тут же закидываю его руку себе за шею, помогаю добраться до кровати. На которой обычно сплю сама.

— Все оно в порядке. — сглатываю мимолетно. Помогая устроиться на набитом сеном матрасе. На мужике узкие подштаники до колена и больше ничего. Спешно увожу взор от крепкого поджарого тела. Кидаюсь к сундукам, да достаю мягкую перину. Накидываю поверх него. — После таких ран немудрено, что плох ты совсем.

Но мои слова его не утешают, лишь заставляют сильнее нахмуриться и поджать уста. Бер рассматривает повязки на своем теле, следы старых шрамов, свои руки. Возвращает взор на меня, сильнее хмурит лоб, дабы следом сморщиться, видно, от прилива боли.

Выдыхает:

— Прости, я... не могу вспомнить, как тебя звать... Жена?

Косится на меня с прищуром, будто сам не веря в сказанное. И оно понятно, ибо инстинктивно я для него чужая. Но это ему сказать я-то не в силах. Уж точно не после того, как при полдеревни его мужем нарекла!

Ой, позорище-то будет! Если кто правду прознает. Оттого и фыркаю себе под нос:

— Крижана я.

— Кри-жа-на... Крижанка... — попробует на вкус он, повторяя про себя. Видно, желая что-то почуять от этого имени. Но глухняк, судя по растерянному взору. Опять возвращает взор ко мне.

— А я? Как меня кличут?

— Всемил.

Опять роняю я, избегая его растерянного взора. А сама ум напрягаю, да вспомнить не могу, что-то подобное я уже видала. Давным-давно мы с батькой путешествовали по берегу молочного моря, а там как раз в одной из деревень матроса нашли у берега. Тот не ведал ни имени своего, ни возраста, да и ничего другого.

Местный шаман сказал, что это от сильной беды и терзаний, через которые прошло тело, разум укрыл все воспоминания прошлого. И вот прошло время, и матрос тот все вспомнил про себя.

Выходит, что этот бер тоже... того? Воспоминания растерял? Так как я ему помогу... вернуться обратно. Да и...

Кусаю нерешительно губы. Мол, ну надобно объясниться, сказать, что не муж он мне. Ошибко оно, я же в сердцах оно бросило.

Только Дунька его и ведала. И ей я и сказала о муже. Авось никто и не прознает, а то, что мужик у меня полуголый ночует. Так скажу, что родня даль...

— Крижанка, ау? Есть кто дома, хозяюшка?

Мы с бером одновременно вздрагивает. В дверь не только постучали, но даже ее открыли. Тонкий скрип и звук шагов.

Да твою ж за ногу.

Быстро кидаюсь прочь из комнаты, перегородив обзор любопытной односельчанке.

Поляля, чтоб ее! Баба чуть старше меня, тоже вдова, правда, давно приголубила у себя в баньке нашего мельника. Вот тот и мечется меж двух баб.

Но не то оно меня сейчас волновало. Уж зачем заявилась ко мне соседка, и так понятно.

— О! Крижанка, светлого тебе дня. А я зову-зову, а ты не выходишь.

Улыбаеться она мне с натугой, а сама глазками по терему бегает. Вытягивает свою шею, да поверх моего плеча заглядывает. Пытается узреть, кого я там прячу.

— Вот вышла. Чего тебе?

Неласково шепчу ей, сама сделав шаг назад и заслонив ей обзор своим плечом. Молодка поджимает недовольно уста, но столкнувшись с моим взглядом, сглатывает. Да с неловкой улыбкой поправляет косы.

— Да я это... сковороду одолжить. Свою не нахожу, а там уже к вечеру пора сготовить.

Кошусь на окно, увидав высоко поднятое солнце в зените. До вечеры еще как до Нави пешком. Но молча тянусь рукой к шкафам, достаю оттуда глиняную красавицу.