Вспомни свою суженную бер

Глава 3

— Ну так что там?

— Что? — недоуменно переспрашиваю, огрызок свечи, который ранее освещал чутка стол и бросал легкую тень на кровать, уже погас.

Мы погрузились с бером в полную темноту. И мне бы этому порадоваться, мол, не видя его, легче то врать. Только не учла одного: сама же я тут словно слепой котенок его не вижу. А он меня и в темноте неплохо различает...

Правда помешать это моему далеко не благородному умыслу не смогло.

Устроившись поудобнее на подушке, я следом, совсем как и бер, сунула ладошку под щеку, а вторую положила меж нами, как призрачную грань. Но в то же время, дабы почувствовать, раз он ко мне «случайно» перекатиться.

— Начинай рассказывать, Крижана. Я слухаю.

Спокойно просит Всемил, и вот мы вроде в темноте лицом к другу. А темень такая, что хоть глаз вырви. Но чувство у меня такое, будто он меня не просто рассматривает, а каждую родинку на лице пытается вспомнить.

Та-а-ак, оно совсем не к добру. Я задом чую, что не к добру. Оттого и начинаю городить что ни попадя, разум же к моему трепу присоеденяется не сразу. Гораздо позже, стоит подметить.

— Я слушаю тебя, жена моя. Рассказывай, как мы с тобой познакомились?

— Да как познакомились... — поджала я уста задумчиво, как-то в головушке моей таились ответы на другие вопросы. Но раз если мой «благоверный» жаждет узнать душераздирающую историю, как на его мрачную долю перепало такое солнышко, как я. То пожалуйста! — Так ты в меня влюбился! Без памяти, можно сказать! Ногой топнул, да так и сказал: «Мол, моей будешь, и всё тут!».

— Прям так и сказал?

То ли усмешка, то ли полное неверие в моих словах скользит в его говоре.

— Пффф... Само собой, муженек. Выкрал меня! Утащил на край мира. Батька мой потом, конечно, догнал, молотом тебя по головушке твоей дурной приголубил. Ну потом, так и быть, благословил наш союз.

— Ммм... — мычит он задумчиво. — А ты что?

— Что я? — недоуменно хлопаю глазками в темноте, будто он в состоянии это узреть.

— Ну я любил там до дурости. А ты? Любила?

— Не, — отмахиваюсь рукой. — Я тебя такого влюбленного в себя пожалела, вот замуж и выскочила.

— Чего?!

Мне кажется, весь терем сотрясся от его возмущенного вскрика, и я тут же переобуваюсь в другие лапти (прим. автора: старая поговорка, что означает меняю позицию или точку зрения), пока он тут окончательно не озверел.

— Да тише ты! — шикаю на него, приподнимаясь на полусогнутом локте и другой рукой взбив подушку, падаю обратно. — Пошутила я. Конечно, любила. Даром что ли столько лет с войны жду, да честь берегу. Ммм?

— А сколько ждешь?

Неожиданно интересуется бер, и я, клуша такая, не сосчитав, прямо ему брякаю, что на языке.

— Ну так долго... тринадцать весен.

— Тринадцать... Погодь, а тебе сколько?

— Двадцать восемь. — как ни в чем не бывало прикрываю ладошкой зевок, и чую, как бер подпрыгивает на кровати, ужаленный.

— Так это выходит, тебе только пятнадцатка исполнилась, когда я тебя... Боги, совсем дите же!

Твою ж мать за заднию лапу медведицу, Крижана! Что ж ты бестолковая такая, мм? Говорил же батька, что у беров всё не по людским меркам! Самок раньше девятнадцатой весны и полного созрения зверя замуж не выдают!

— Как твой батька меня не прикончил на месте меня?! — сокрушенно выдыхает Всемил. Будто это он может быть на месте того отца, чью дочку так рано сорвали с родительского гнезда. — Да, за такое надо за яйца подвешивать!

В красках выдыхает, и я тут же спешу пожать плечами, да прикрыться святым.

— Ну мы любили друг дружку. Мил ты мне был сильно, я батьку поумоляла, вот он тебя и не тронул.

Бер тяжко выдыхает и падает обратно на подушки. Трет лицо ладонями.

— То есть, так сильно ты мне приглянулась, что я выкрал тебя. И увел вдали от родного леса, в человеческое селение. А потом бросил тут-то и пошел на войну?

Ой-ей-ей... Я всё сильнее чую недоверие и откровенный сарказм в говоре. Видать, память он растерял, а мозги остались на месте. Выдыхаю про себе.

Чего же ты такой умный, а?!

А вслух говорю другое.

— Да нет, не так всё оно было! — возмущенно размахиваю руками и подымаюсь, присев на зад. Начинаю сочинять на ходу новую историю. На сей раз тщательно просеяв каждое словечко.

— Мы полюбили друг друга. Сильно. Что весь мир перестал быть мил без любимого,— сразу уточняю, скосив на него взор. Пусть и темно, но я уже чую, как тот недоверчиво приподнял бровь. Мол, не верит он в мои чувства! — В общем, мой батька был против.

— Само собой. — авторитетно качает тот головой, и я тут же шикаю на него.

— Не перебивай! И вообще, кто тут память растерял, ты аль я?

Возмущенно напираю, и тот покорно замолкает. Вот так-то лучше, а то расчерикался он тут, гордая да благородная птица воробей!

— Значит так, мы любили друг друга. Но все вокруг были против нашего союза.

— Прям все?

С насмешкой уточняет тот, и я фыркаю высокомерно.

— Да, все. И твоя семья первая! Особенно матушка твоя! Ух... Чуть со свету не сжила меня!

Наслушавшись слезливых историй от бедных невестушек в деревне, коих чуть ли не пытали жестокие свекрови. Я бью по самому больному, тот замолкает. Видать задумывается. Кхм, значит я на правильном пути. Поднажми, Крижанка!

— Извела она меня. Невзлюбила сразу. Ворчала постоянно. Наказывала почем зря. Один раз даже за косу потаскала.

— Тебя? — неверующе шепчет бер и тут же затыкается, видно узрев мой недовольный прищур. — Ладно-ладно. Что там дальше-то было? Я забрал тебя, и мы переметнулись к людям?

— Ага. — киваю с легким облегчением на душе. Ну, вроде самое сложное наврала... То есть сочинила. Осталось дело за малым. — Как только сменили терем, ты ушел воевать за княжеское войско и своего вождя. Ушел на зов. А меня оставил одну.

— Тут оставил и ушел? На тринадцать весен?

— Ну да... — чешу бровь. — Не совсем в этой деревеньке.