Вспомни свою суженную бер

Глава 4

Забор починил. Крышу подлатал. Дыры в стене глиной с травой замазал. Скобы в двери забил обратно. Ручку у колодца смазал. Телеги колеса поменял.

Боги, да я скоро сама начну все крушить под шумок, дабы занять муженька работой! Ибо если у него нет работы, то он крутиться вокруг меня. А если он трется вокруг меня, то у него появляються вопросы, а еще странное желание всегда тянуть ко мне свои загребущие лапки! Вот прям как сейчас!

— Крижанка, а ты куда это собралась?

Хмурит он чернявые брови, завидав меня расплетающую косы перед сном. Переодевшись в плотную рубаху, я уже готовлюсь ко сну.

Умаялась я за сегодня. Огород копала, семена раскидала. Дай боги, что путное вырастит.

— Так ко сну готовлюсь. И ты ложись... Ааа. — прикрываю зевок ладонью. — Завтра надобно баньку залатать. Да и потом, работы много.

— А я чёт не пойму, родная. Чего это мы спим порознь? Ты на лежанке, я на кровати? Будто и не связанные браком?

Спокойно любопытствует он у меня, стаскивая кожаные сапоги с ног. Потом берётся за рубаху, тянет через голову.

Я от греха подальше поворачиваюсь к нему спиной. Чешу брови, разглядываю печку, на ней лежаночка. Правда, чтобы добраться до неё, надо сначала залезть на скамейку и потянуться за белесые края перины.

— Ну так у тебя раны. Им зажить надо, а у меня сон беспокойный. Отпинаю ещё во сне. Потом жаловаться будешь.

Встаю на низкую скамеечку, готовая залезть на лежаночку мою родненькую. Ух, щас как растянусь. Щас как укроюсь одеяльцем, да как усну...

— Так раны мои уже два дня как затянулись, только шрамы и остались.

Раздаётся за моей спиной. Ух, да чего же этот бер приставучий, уже забираюсь и коленками на лежаночку свою, недовольно зыркая через плечо.

— Спи в своей кровати, бер, и благодари богов, что я к тебе не спустилась. Иначе... Эй, куда? А ну пусти! Всемил!

Ну куда там, мои вскрики и возмущённые охи бер просто не замечает. Хватает меня за бедро и рывком тянет вниз. Закинув себе на плечо, тот, чуть ли не присвистывая от удовольствия, подходит к кровати и неласково скидывает меня на перину.

Ночнушка задирается, и я едва ли успеваю одёрнуть подол вниз. Разьеренной кошкой пытаються поднятся. Но этот... Даже слов нет его обозвать! В общем, этот гад дует на свечку, опуская темноту на комнату.

— Ты чего творишь?!

Рычу на него. Но тот быстренько ложится с края, пресекая любые мои попытки к бегству.

— Место жены под боком мужа.

Поучительно фырчит он, теснее прижимаясь ко мне. Я само собой задом назад. Ну пока не упёрлась в стенку.

— Всемил, идрить колотить! А ну убрал лапу. Мне тут может быть... эээ холодно! Угум! Да замерзаю я туточки по ночам.

В месяце то грознике *(прим. автор: июль), Крижанка? Ну ты и завернула, конечно! Только смеху ради! Но Всемил невозмутимо ловит меня за талию, пока я юлой ёрзаю на простынях, желая вырваться, и притягивает к себе.

— Так я согрею.

Самоуверенно звучит над ушком. А ведь главное то, и впрвду. Горячая обнажённая грудь бера, соприкоснувшись с моей спиной, тут же обожгла теплотой. То ли желая и вправду отогреть, то ли увериться в том, чтобы ножки мои согрелись быстрее. Но бер юрко переплёл наши ноги. Вцепившись в меня как паук в несчастную бабочку.

И вправду тепло. А за окном тем временем кажеться дождь собираеться. Ветер истошно орёт. И вправду гроза назревает, а днём-то никаких вестей на небе не говорили о приблежении дочки Перуна.

И вот загрянул гром, и я, не желая того, скорее инстинктивно сжалась. Руки бера крепче обняли меня. Успокающивающе ладонь на моём животе прошлась в мимолётной ласке вниз до бедра.

— Тшшш... я рядом.

Уличённая в трусости, я стыдливо закраснела. Боги, как дитё малое, честное слово! От этого я пробурчала, пытаясь себя оправдать.

— Это просто... ну гром неожиданно грянул.

— Ага, гром. — согласился мужчина спокойно, даже не пытаясь подкольнуть моё трусливое вздрагивание. А потом добавил, скорее для себя чем для меня. — Гром...гром...гром.

Он будто повторял это слово, не понимая значене, или же наоборот. Силился разгадать какую-то тайну, связонную с этим словом.

Следом раздалось первая барабаная дробь на крыше, оставленная небесными каплями.

— Вот и гроза.

Поёжилась я, как котёнок, коего обрызгнули холодной водой, и натянула на себя одеяло по самый нос. Над макушкой опять прозвучал растерянный голос Всемила.

— Гроза... Гроза...

Повторил он задумчиво, будто кого-то призывая, и резко его тело вытянулось, а с губ сорвался больной стон. Его руки покинули мою талию, видно, для того, чтобы обхватить голову.

— Всемил, ты чего?!

Я резко повернулась к нему лицом, в проблеске молнии за окном разглядев сгорбленную фигуру. И тут же потянулась к челу бера, накрыв его руки своими.

— Всемил? Всемил, что с тобой?

Испуг так сильно звенел в моем голосе, что я и сама не поняла, как от досады поджала губы. Боги, да что с ним?

— Го..лов..лова... боль..но...

Выдыхал он с болью, и я мигом приподелась на коленях, силясь его перешагнуть и убежать в кладовку. Там нужные травы и настойки. Там...

— Сейчас... сейчас... я быстренько принясу лекарство, я... Ой! Всемил, ты чего?

Перекинуть через его узкие бёдра я успела лишь одну ногу, как крепкая рука накрыла мою поясницу и прижала к своей груди плашмя.

— Не надо... никакой настойки. — Теперь ровнее молвил он, уткнувшись носом в мою макушку. — Так пройдёт...

— Не пройдёт!

Упрямо зыркнула я на него, силясь припечатать к месту строгим взором. Но куда ему там. Меня лишь накрыли добротно одеялом. А с себя не сняли! Только носом в макушку упёрся.

— Пройдёт-пройдёт. — Закивал несносный бер, напоминая мне своим упрямством отца. — Ты только не молчи. Поговори со мной, ягодка моя.

Ягодка...

Это он мне, да?

И что-то внутри трогаеться от этого ласкового прозвища. Ибо с самого детства для всех в силу своего имени и характера была кислинкой. Но только не ягодкой.