Вспомни свою суженную бер

Глава 5

— Ну, здравствуй, Крижана.

Недобро так блеснули глаза моего непрошенного гостя. Уж кого-кого, а сразу проснувшись после того, как заснула в объятьях медведя, я по меньшей мере рассчитывала узреть возле себя родимого муженька.

А не самодовольную рожу паскудника старосты. Который мало того, что вошел в терем обутый в испачканные сапоги, как хряк. Так и улыбался сально да с гнильцой.

Задом чую, что задумал тот что-то неладное. Только нет времени для раздумывания. Хотен по-хозяйски закрывает за собой входную дверь и шагает уверенно вперед.

Твою ж медвежью мать!

Подрываюсь с кровати, пячусь назад.

— Что, сучка, думаешь, раз этот ублюдок-муженек к тебе вернулся, так всё?! Ты опять на коне?! Ни черта!

— Хотен, пожалей свою сердобольную мать. Я ведь ненароком ее единственрого сыночка сейчас прихлопну.

Предупреждаю его с мрачной усмешкой, отходя к печке. Только куда ему там прислушаться ко мне!

Что бы он там ни намерился мне сделать, но настроен паршивец решительно!

Глазеньки паршивые проблескивают предвкушением. Он облизывает губы, ошпарив меня возбужденным взором с голых пяточек до самой шеи.

И пусть ночнушка моя была почти что не стащена с личных сундуков послушниц в храме Лады. Все равно перед мужским взором я чуяла себя почти что голая.

— Ведьма зеленоглазая! Крутишься, крутишься перед моими очами, манишь и не даешь! Хвост подняла и недотрогу из себя строишь!

— Ты мухомора нажрался, дурачье! — рявкую на него, не скрывая злости. — Ни перед кем я хвостом не крутила. В последний раз тебе говорю, Хотен. Муж мой вернется, и...

Взором с надеждой ощупываю окна за спиной нарушителя моего покоя. Так надеясь узреть крупный стан своего бера. Но его не было. Неужели...

— И что?! — рявкает безумно Хотен, ухватив меня больно за плечи, тянет к себе. — Жаль мужика! Воевал, кровь проливал... Вышел ненадолго, вернулся в родимый терем, а тут жена-потаскуха верхом на другом!

— Убери лапы, мразь! Он тебе все кости переломает!

Змеей бьюсь в руках ублюдка. Узрев краем глаз в оконной раме наблюдающую мордаху Полялки. На мои крики прибежала. Довольно хмыкает от увиденного. И подобрав юбки, куда-то убегает.

Уж точно не за помощью мне!

Упираясь руками и ногами, силясь скинуть с себя мерзкие клешни этого мелкого ублюдка. Убью, сволочь!

— Не дергайся, рыжая ведьма! — рявкает на меня Хотен. И когда я кусаю его за запьстье, с тихим воем замахивается рукой.

От пощечины я отлетаю к стене. Приземлившись на колени. Чувствую, голова ходит кругом. Болит щека, колени, руки. И ярость... Она огненым шаром растет в груди.

— Видят боги, я бы обласкал тебя! Занежничал! Но нет, ты захотела поломаться?! Так я сломаю! Вставай, сука!

За спиной раздаются шаги. Меня хватают за загривок.

Мой взор ловит деревянную скалку на нижних половицах. Позабыв о боли, страхе и всем на свете, тянусь к кухонной утвари.

Пальцы сынка старосты крепко хватают меня за волосы. Тянут на ноги, вторая рука грубо накрывает левое полушарие груди. Сжимает нещадя, предвкушающе постынывая.

— Прав был батька... Бабу в иной раз стоит за космы потаскать, да уму разуму наловчить. Ну ничего, ничего... Свалит твой недо-муженек. И я тебя всему налов...

*****

Капельки дождя вновь полились с неба. Подняв взор к смурному навесу богов, я тяжело вздохнул.

Перевертыши вроде нас с Крижаной, то есть беры. Рожденные в шкуре медведя. И волкадаки, рожденные и вскормленные молоком волчицы, всегда были ближе к заветам богов и природе, чем те же люди.

Как и чародеи.

Мы чуяли, когда боги на нас гневались. Почитая по всем заветам Перуна, как нашего главного воеводу при любой войне.

Велеса как праотца.

Макошь — как госпожу всего живого.

И не забывали про Морану — госпожу Нави. Той, что переносит души. Нельзя жить, забывая о смерти. Как и нельзя умереть, притом не вспоминая прожитую жизнь.

Вот и сейчас, шагая по незнакомым тропам в казалось чужой деревеньки, мне мерещилось, что сам владыка Неба недоволен мною.

Чем же я согрешил?

Дай знать, о хозяин грома и отец грозы!

Два мешка с рыбой совсем не ощущались на спине. Но меня придавливала к земле другая ноша — душевная.

Пусть и моя. Как и зверь, так и человек ее признал суженной, но Крижана уворачивалась от меня, как от прокаженного.

В чем причина?

Обидел ли я ее чем?

Или не я? Кто другой за время моего отсутствия? Младая девица, красивая и одинокая — тут не то что какой-то ублюдок с чесоткой в штанах, а даже простой мужик захочет такую под свой бок утащить.

Но почему Крижана утаивает от меня обиды? Не указывает пальчиком на обидчиков? Я чую инстинктивно, что мне не вново решать чужие оплошности. И отчего-то приводит в тихое бешенство ее самоуправство!

Так и хочется по заднице ремнем понадавать! А потом заласкать следы своего же ремня до ее судорожных стонов.

Эта девчонка день ото дня все сильнее привязывала к себе. Глядя на нее, я почти до боли в костях хотел ею обладать.

Но чувствовалась меж нами недосказанность. Пропасть, что отталкивала Крижанку от меня. Я скорее инстинктивно, что разумом ощущал, что давить нельзя.

Словно натянутая тетива. Если лопнет, то точно приласкает тонким концом по роже.

Так неспешно размышляя о том, как подобраться к своей своенравной женушке, я узрел издалека, как над холмом поднимается одинокая женская фигура. Узнать блудливую соседку не составило труда, только радости оно не принесло.

Она рьяно кого-то выискивала взглядом, крутя головой по сторонам.

И я уже грешным делом подумал свернуть с дороги на более узкую тропинку — добраться до дома огородами.

Не терплю шлюх. Особенно таких настырных и мнящих из себя мучениц, аль искусных соблазнительниц.

Не трогай дерьмо, и не испачкаешься.

Только она успевает меня словить взором быстрее. Юрко подбегает, чуть не потеряв лапти.