Вспомни свою суженную бер

Глава 9

Весь день Всемил сам не свой.

Я наблюдаю в окне, как он мечется по двору, словно загнанный в клетку зверь. Пусть у него нет видимых телесных ран. Но я чувствую сердцем, что у него кровят душевные раны.

Совесть, которая давно не заглядывала ко мне в гости, теперь давит на меня тяжелой горой.

Расскажи ему правду...

Шепчет она.

Будь честна с ним...

Ты же им дорожишь? Он же мил тебе? Душу к себе привязал? Как ты можешь его обманывать?

Могу! Да, могу. Потому что это моё. За долгие годы никто не приютился так близко к моему сердцу. Никто, кроме отца, так искренне не любил меня. Не принимал со всеми заскоками, дурным характером, острым языком и со скалкой наперевес!

А он вынес. Смог со мной смириться. Даже мне порой кажется, что полюбить.

И я к нему незаметно для себя привязалась. Да так, что теперь только с мясом вырывать.

Внутри все кровит и пылает, я чувствую, как сквозь мои пальцы утекает то, что искренне полюбило всей душой. То, что я уже присвоила себе!

И да, где-то внутри шепчет тот же голосок, что, возможно, где-то по миру у него осталась семья. Жена. Дети.

Ну ладно, жена — это маловероятно. Шея у него без меток, я проверяла. Если жена, то только такая же подставная, как я.

А вот дети. Может, мать с отцом — всё это вполне может быть. И они его наверняка ждут, переживают. И я это всё понимаю разумом. А сердечком хочу побыть стервой.

Той самой мегерой и змеей. И укрыть его в своих объятьях от всего мира. И оно зло, и, возможно, боги меня покарают за эти думы. Ну что поделать, да простят они мои греховные порывы стать чуточку счастливее.

В это мгновение особо остро чуствуется сожаление, что я так заупрямилась, когда Всемил все лез ко мне с лаской. Кто знает, может, вкуси он сладость моей плоти, влюбился сильнее?

Глупости всё это, Крижана!

И всё тут, вот узрей он мою кровь на простынях, вмиг прозрел бы...

А с другой стороны, я так устала от всего. Что точно понимаю: не сделает меня женщиной Всемил, пока не познал правду. Так кто-то из местных кобелей насильно, когда Всемил уйдет.

Так что лучше я сама... Авось впечатлю бера, и тот останется со мной.

А потом, так и быть, всё расскажу.

Расскажу ведь?

Весь день я крутилась как угорелая со своими думами.

Сказать аль не сказать?

Соблазнять или не соблазнять?

Да проще сойти с ума!

А внутри всё пылает, я так сильно не хочу его отпускать, что хоть вой на луну.

К вечеру, когда Всемил затопил баню и уходит туда первым искупаться, я решаюсь. Да была не была! Хуже уж точно не сделаю.

И, пока не растеряла всю мужественность и уверенность и собственные женские чары, коих у меня никогда не водилось, бегу к нему в баню.

Захожу в предбанник и уже хочу привычно мысленно призвать к помощи дух отца, дабы благословил мои деяния. Но тут же себя одергиваю.

Вряд ли мой батюшка был рад тому, что дочь его собралась соблазнить бера!

И вообще, меня снова одолевают сомнения. Я трусливо кусаю уста, пячусь задом назад, но меня резко останавливает мужской голос по ту сторону двери.

— Крижана?

И я, как телочка на веревочке, иду на зов хозяина. Мышкой шмыгаю за дверь и тут же морщусь от крепкого белесого пара, что бьёт в лицо.

Замираю нерешительно на пороге, оглядываюсь на сидящего на лавке Всемила. Он обнажён и прекрасен в своей мужской жёсткости и твёрдости. Капли воды оседают на тугих мышцах, что перекатываются на кости. Только короткий обрезок ткани неряшливо накинут на его колени, скрывая от моего невинного взора то, что, кхм... недавече тыкалось то в живот, то в спину.

Сглатываю. Сама я вся в тревогах, вытянутая, как струна гузли.

А он сидит расслабленно, чуток откинув широкие плечи на деревянную стену. Ноги разведены, локти плетьми свисают на коленях.

Уставший, отданный на миг в плен облегчённому пару. Влажные волосы свисают плетьми вниз, почти касаются кончиками плеч. Такие тёмные, как сама ночь.

— Пришла?

Спокойно любопытствует у меня, и я робею не на шутку под этим прямым взглядом серых очей. Отворачиваюсь к нему боком. И только изо природной вредности и гордости заставляю себя стоять на месте, а не сбегать.

Начинаю отрывистыми движениями развязывать тесёмки на рукавах платья.

— Помыться пришла. Нельзя?

Дерзко кидаю на него взгляд. Тот с мгновение меня пристально рассматривает, потом утвердительно кивает, хрипло проговорил:

— Можно.

Я снова отворачиваю от него взор, краснею до кончиков ушей. Не от жара бани, а от внутреннего.

Предвкушения?

Стыда?

Страха?

Да чёрт его знает!

Пальцы путаются в шнуровке платья на груди, в сердцах я фырчу себе проклятие под нос, ощущаю несусветную несправедливость. Такое унижение! Пришла соблазнить мужика, а платье не могу стащить с тела.

Я так занята своей бедой, что ровный да властный голос Всемила встряхивает меня, как рокот грома.

— Иди сюда.

Поворачиваюсь на него настороженно. Бер хлопает себя по коленке и одним взглядом грозовых очей манит к себе. Противиться сил нет. Да и в глубине души я только этого и ждала.

Он так быстро приучил меня к тому, что все невзгоды и проблемы должен решать он, а мое место в его объятьях. Защищенная его крепкой спиной.

Что мне кажется, я будто под действием дурманящей травы шагаю к нему и доверчиво оседаю на крепких коленях поверх тонкого куска ткани.

Бер обыденным жестом хватает ярко-алые тесемки и начинает распутывать. Терпеливо, со знанием дела. Завораживая своим спокойствием.

Когда он заканчивает и ложбинка меж моими грудями обнажается его взору, я почему-то уже не стесняюсь и даже не стараюсь прикрыться.

Меня беспокоит другое. Его задумчивый взор и тревога на дне глаз. Его что-то мучает. Настолько, что причиняет почти телесную боль, и ее ощущаю даже я.

Хватаю его ладонями за колючие щеки. Заставляю глянуть мне в глаза.