Встретимся на обратной стороне Луны

10

***

Ночь опустилась на город густой вуалью дождя. В окнах больницы дрожало отражение уличных фонарей, размытое каплями, как акварель на влажной бумаге. В коридоре царила тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом работающей аппаратуры и редкими шагами ночного персонала.

На двери с табличкой "Заведующий отделением" мелькнула дрожащая тень, прежде чем Леон осторожно вошёл внутрь. Кабинет мистера Гиблена, как всегда, был аккуратен — ровные стопки бумаг, строгие чёрные рамки с дипломами и схемами, старый барометр на стене. Лишь свет настольной лампы отбрасывал мягкое золото на поверхность стола.

Дэвид стоял у окна, заложив руки за спину. Его фигура, прямая и напряжённая, казалась вырезанной из камня. В отражении стекла — усталое лицо, прорезанное морщинами, глаза в которых застыли годы молчания и вины. Леон, встал позади него, опершийся о край рабочего стола, сжав в пальцах хирургический маркер.

— Ты уверен? — Дэвид не обернулся.

— Я наблюдаю его не первый день. И... да, отец. Что-то происходит, — Леон с трудом выговорил последнее слово, как будто оно застряло в горле. — Его тело... оно больше не восстанавливается как раньше. Это не просто усталость или стресс.

— Рана на руке?

— Прошло уже месяц, а она выглядит так, будто он поранился несколько дней назад. Я её обрабатываю, накладываю повязки, но... она будто не хочет заживать. Как будто изнутри что-то сопротивляется.

Дэвид медленно повернулся. Его взгляд упал на Леона — настороженный, внимательный, болезненно острый.

Леон опустил на стол папку и открыл первую страницу. Мистер Гиблен потянулся за очками, надев их, он пробежал глазами по строчкам, нахмурился.

— Коагуляция нарушена. Воспалительный маркер зашкаливает,— он постучал пальцем по графе. — Почему это не нормализуется? Где восстановительная динамика?

— Её нет, — глухо ответил Леон. — С того самого дня, как он поранился. У него слишком медленное заживление. Марк всегда восстанавливался быстро, ты сам это знаешь, — Леон указал пальцем на распечатку. — Но теперь, ткани затягиваются в два, а, то и в три раза медленнее, у него нестабильный гормональный фон. Организм перегружен. И…

— Что?

— Он испытывает сильные боли. Я пытался с ним говорить — безрезультатно. Сжимается весь, будто ждет удара. Он бледен, плохо спит, глаза тусклые.

Дэвид снял очки, отложил их и потер переносицу. Взгляд его стал стеклянным.

— Думаешь, это что-то внутреннее? Что-то в его структуре?

— Я не знаю. Может, переход из замкнутого модуля в открытую среду спровоцировал сбой. А может, что-то на генетическом уровне. Он ведь не просто человек, отец.

— Я хочу с ним поговорить, — прошептал Дэвид и на миг закрыл глаза, словно хотел спрятаться в темноте собственного сознания,— но он меня ненавидит.

— Нет, — мягко сказал Леон. — Он тебя не ненавидит. Просто он боится, что, если ты снова уйдёшь — он этого не переживёт.

Повисла долгая, тяжёлая пауза. Дэвид опустился в кресло, сжав пальцами виски.

— Я взял на себя слишком многое, Леон, — наконец сказал Гиблен. — Сделал невозможное. Но теперь… теперь он страдает. Мой мальчик страдает, и я даже не знаю, как ему помочь.

— Надо провести полное обследование — от иммунного ответа до нейрореакции. Мы не можем оставаться в неведении, пока он разваливается у нас на глазах.

— Согласен. Но добровольно он не придёт. Я знаю его. Упрямый, прям как ты.

Леон усмехнулся, но без веселья:

— Может, именно потому я и переживаю так сильно?

— Ты переживаешь, потому что он твой брат.

— Он мне больше, чем брат. Он часть меня. Он — живое доказательство, что кто-то решил сыграть в Бога, а мы попытались подарить ему шанс на нормальную жизнь. И если он погибнет оттого, что мы чего-то не учли… я не прощу себе.

Дэвид подошёл ближе и положил руку на плечо Леона.

— Мы не допустим этого. Устрой мне с ним встречу. Я попытаюсь с ним поговорить, как отец, попытаюсь объяснить все.

— Он все время твердит, что ты только мой отец.

Дэвид печально усмехнулся.

— Я его отец не по крови, а по сердцу, а это важнее.

Молчание нависло над кабинетом. За окном шумел дождь.

— Мы справимся, — прошептал Дэвид. — Ради него. Ради всего, что мы когда-либо делали.

Леон кивнул, впервые за вечер с надеждой во взгляде.

И в этом простом кабинете, среди бумаги, приборов и человеческой боли, они, двое мужчин, поняли: всё только начинается.

***

Лея почти бежала.

Больничный коридор казался бесконечным — вылизанный до блеска кафель отражал свет, как вода, а стены нависали тяжелыми тенями. Она сжимала пальцы в кулаки, будто пыталась удержать в себе вихрь. Сердце колотилось — глухо, быстро, и каждый шаг отдавался в груди, пульсирующей болью.

Ей не нужно было слышать больше. Достаточно было того, что уже прозвучало — фразы, вырванные из чужого мира, наполненные словами, которые не укладывались в сознании: изоляция, станция, Луна, тело, которое «может ломаться иначе».

Она ничего не должна была слышать.

Но теперь — знала.

Марка скрывали. О нём говорили, будто о хрупком чуде, которое треснет от одного неправильного прикосновения. Не как о человеке. Как о создании. Как о тайне.

Глаза щипало, и Лея быстро свернула в пустой закуток у окна. Она не могла идти дальше. Колени подогнулись, спина скользнула вниз по стене.

«Он не просто человек...»

«Он другой»

Её ладони дрожали. Лёгкие не справлялись с воздухом. Она закрыла глаза. Внутри разрасталось чувство вины, будто она, случайно заглянув в запертую комнату, теперь была соучастницей чего-то слишком большого, слишком важного. Как будто увидела Марка без его защиты, обнажённого до самой сути.

«Почему ты молчал? Почему ты спрятал это от меня?»

Она вспомнила, как он смотрел на неё. Тихо, тепло, будто именно она была его спасением. Он никогда не требовал. С самого их знакомства, он просто был рядом.