Вторая весна

1

— Мам, я в школу! — наконец-то вырвалась я из дома, жадно вдыхая свежий воздух.
Ненавижу долго здесь оставаться. Дом — крепость? Только не в моём случае. Скорее, пороховая бочка, готовая взорваться чуть ли не каждый день — от одного резкого слова, от неверного взгляда, от малейшего неповиновения.
— Яна, только сразу домой, ты же знаешь, отец не любит, когда ты поздно… — доносится из кухни мамин голос, такой усталый, будто каждое слово даётся ей с трудом.
— Угу, — промычала я в ответ, уже на ходу натягивая куртку. «Он вообще ничего не любит, что я делаю: дышу, хожу, существую…»
Мой отец — ходячий свод правил и собственных «нельзя». Любимое слово — «нет», второе — «нельзя», а третье — железное «Я ТАК СКАЗАЛ». А уж про взгляд и говорить нечего: от одного его тяжёлого, пронизывающего взгляда желание что‑либо спрашивать или делать улетучивается вмиг, словно сдутое порывом ледяного ветра.
Мы — образцово‑показательная семья. Отец — глава администрации в нашем городишке, чья фотография красуется на доске почёта. Мама — любящая жена, хранительница семейного очага, с вечной улыбкой, за которой прячется усталость. А я… Я должна быть умной, должна быть доброй, должна слушаться, должна соответствовать. Я вообще очень много чего должна — и ещё больше мне нельзя. Нельзя краситься, нельзя веселиться, нельзя гулять с друзьями допоздна. Нельзя, нельзя, нельзя… Да и друзей‑то у меня раз-два и обчёлся.
Единственной отдушиной была художка — три раза в неделю — да ещё курсы информатики, немецкого и прочая «дребедень», куда я сбегала, лишь бы не видеть серые стены родного дома, не чувствовать этого гнёта.
Городок у нас маленький, и нашу семью знали все, особенно отца. И чтобы, не дай бог, его не опозорить, он, словно мантру, повторял слова из «Тараса Бульбы»: «Если в подоле принесёшь или я узнаю что-нибудь эдакое — я тебя породил, я тебя и убью». Раньше я воспринимала это как жутковатую шутку, но теперь знала наверняка: убьёт, покалечит, выгонит из дома — да всё что угодно.
Поэтому я старалась не привлекать к себе внимания от слова «совсем». Да и кто на меня посмотрит? Отца боялись, уважали, а я, к одиннадцатому классу, без косметики и в тщательно подобранных отцом вещах, больше походила на послушницу из церковно‑приходской школы.
— Ян, ты меня слышишь? Приди пораньше, пожалуйста, — выдохнула мама, и в голосе её сквозила такая глубокая усталость, что сердце сжалось.
Она всегда защищала меня, самоотверженно бросаясь в бой, но против отцовского напора была бессильна. Поражений у неё было больше, чем побед. Как она только с ним живёт, с этим домашним тираном? Эх, мама…
— Слышу, моя любимая! Я после занятий пулей домой, — чмокнула её в щёку и, на бегу накидывая шапку и куртку, выскочила на улицу.
Несмотря на ноябрь, снега намело порядочно. Бр‑р‑р, холодно! Не люблю зиму — вечно руки и нос превращаются в ледышки, а щёки обжигает колючий ветер. Добежав до переулка, я увидела Иринку, мою единственную подругу. Она дружила со мной просто так и, как ни странно, совершенно не боялась моего отца.
Мы плелись к школе, а Иринка без умолку щебетала о парнях: то об Игоре из параллельного класса, то о Вовке из нашего. Не могла она определиться, кому отдать предпочтение. Иртнка у нас считалась первой красавицей, и я ей немного завидовала — белой завистью, конечно. Ей родители многое позволяли, да и в их доме всегда царила атмосфера веселья и душевности. Чего, к сожалению, нельзя было сказать о нашей семье.
Шли мы не спеша. Я старалась впитать всю информацию об Иркиных поклонниках, параллельно думая, что скоро всё это закончится: впереди экзамены и поступление в университет. Отпустит ли меня отец? И как вообще подойти к нему с этой просьбой? Сердце каждый раз сжималось при одной мысли о разговоре с ним. Он, конечно, не против обучения, но я хотела в институт культуры и искусств — а он в другом городе. А сам отец видел меня на экономическом факультете и в родном городе. Ужас. Как представлю все эти цифры и вычисления

Перед уроком я хотела сдать проект по литературе Елене Сергеевне и несколько книг. Поэтому мы с Иринкой разделились. Пришли мы на удивление рано — школа была полупустая, учителя ещё не было. Странно: она всегда появлялась здесь первой, порой казалось, что она здесь и живёт.

Бросив рюкзак на пол и достав скетчбук — потрёпанный, с загнутыми уголками, но такой родной, — я забралась на подоконник и стала выполнять домашнее задание из художки. Нужно было написать портрет незнакомца. Да уж, как быть? Определённого образа в голове не было, и я просто делала наброски любимого героя из аниме. Линии ложились на бумагу легко, привычно, и постепенно тревога отступала, уступая место спокойствию. Я почти забыла, где нахожусь…

Не заметив, я увлеклась настолько, что вздрогнула, услышав голос классного руководителя:

— Янина, подойди ко мне.

Растерявшись и чуть не упав с подоконника, я обернулась. Внутри всё похолодело — неужели опять какие‑то проблемы? Обратила внимание, что Елена Сергеевна была не одна.

— Эм, да, — я протянула папку, стараясь не выдать дрожь в руках. — Я принесла проект на конкурс. Я исправила все ваши правки и добавила своё — посмотрите, пожалуйста.

И наконец бросила взгляд на фигуру рядом. Рядом стоял парень, и он точно не был учеником нашей школы. Вид у него был пугающим и мрачным: короткая причёска с чёткими линиями, в ухе серьга, весь в чёрном. Вишенкой на торте были ссадины на скуле, разбитая губа и бровь. От него веяло какой‑то опасной энергией, и мне вдруг стало не по себе. Сердце забилось чаще, ладони вспотели.

— Молодец, завтра разберём с тобой, — Елена Сергеевна забрала папку. — Можешь идти на урок.

Я кивнула и, бросив последний любопытный взгляд на незнакомца, пошла прочь, пытаясь унять дрожь в коленях.

— В таком виде наше учреждение посещать нельзя, — звучал голос Елены Сергеевны. — Надеюсь, ты меня услышал, Марат? Учебники после урока тебе выдадут в библиотеке. Кстати, урок уже скоро начнётся. Янина тебя проводит и поможет.