Вторая жизнь. Моя корона

Пролог

Я умерла под аплодисменты.

Я помню это чувство. Мои разбитые колени об холодном камне эшафота. Грубая верёвка, которая въедается в запястья, перекрывая кровоток. Так сильно, что пальцы немеют. Волосы, которые я всегда так тщательно укладывала, рассыпались по плечам грязными спутанными прядями ‒ я больше не императрица, я никто.

Платье, в котором я принимала послов, разорвано на плече. Золотая вышивка, стоившая целого состояния, волочится по камням, собирая пыль и чужое презрение.

Я смотрю в лица людей.

Их тысячи. Те, кого я кормила в голодный год. Те, ради кого отменяла налоги. Те, чьих детей вытаскивала из лап торговцев. Те, кому я подарила мир, когда отец оставил мне одну войну.

Они кричат.

«Смерть предательнице!»

Гнилые овощи разбиваются о моё лицо, плечи, грудь. Я чувствую запах гнилой капусты и собственной крови. Я прикусила щеку изнутри и солёный вкус растекается по языку.

Я не плачу. Слёзы закончились в темнице, когда я поняла, что никто не придёт. Никто из тех, кому я верила. Никто из тех, кого прощала снова и снова.

Глашатай поднимает руку и толпа затихает.

‒ У вас есть последнее слово, ‒ говорит он равнодушно, как будто приговаривает к казни не императрицу, а бездомную собаку.

Я поднимаю голову. Горло пересохло, губы потрескались, но мой голос звучит уверенно. Хотя и тише, чем хотела бы, но так, что вся площадь замирает.

‒ Я правила вашей империей четыре года. Я спасала ваши жизни. Я отдала вам всё, что у меня было.

Я перевожу взгляд на первый ряд. Мои фрейлины стоят в новых платьях ‒ купленных на мои деньги. Лира, моя самая близкая подруга, поправляет кружево на вороте. Вчера она клялась мне в верности. Сегодня она улыбается моему палачу.

‒ А вы прогнулись, всего лишь после одного толчка ‒ заканчиваю я.

Тишина длится три удара сердца.

Потом кто-то выкрикивает из толпы:

‒ Она лжёт! Она хотела продать нас соседям!

‒ Она спала с врагами!

‒ Она ведьма!

Толпа взрывается. Я слышу даже голос мужа ‒ где-то там, за спинами своих солдат, в безопасности. Но, возможно, это мне просто кажется.

Палач шагает вперёд. Его лицо скрыто чёрной маской. Я никогда не узнаю, кто из моих подданных согласился перерезать мне горло за медяки.

Я закрываю глаза.

Пальцы правой руки сжимаются. Верёвки на этом запястье чуть слабее, и я чувствую холод металла. Медальон. Единственное, что у меня не отобрали. Фамильный медальон матери ‒ той самой, которую сожгли на этой же площади, когда мне было семь лет.

Металл впивается в ладонь.

«Прости, мама. Я тоже не смогла».

Чья-то рука хватает меня за волосы, оттягивая голову назад. Я не сопротивляюсь. К горлу прижимается лезвие ‒ холодное, острое, настоящее.

‒ Во имя империи! ‒ провозглашает глашатай.

Я открываю глаза в последний раз.

Не для того, чтобы посмотреть на народ. Не для того, чтобы поискать глазами мужа или фрейлин. Я смотрю прямо перед собой, на ступени эшафота, где стоит офицер в форме императорской стражи.

Он единственный кто не кричит. Его лицо белое прямо как моё разорванное платье.

Я не могу вспомнить его имя. Я вообще не помню его лица. Но сейчас, в последнюю секунду жизни, я вижу, как его рука дрожит на эфесе меча. Как он делает шаг вперёд ‒ и его тут же хватают за плечо двое других стражников.

Он пытается. Пытается остановить это безумие.

Но слишком поздно. Слишком поздно для всего.

Лезвие скользит по горлу.

Я падаю лицом вниз, в пыль и в собственную кровь. Сознание угасает быстро, но я успеваю ощущить, что медальон в моей руке становится горячим. Невозможно горячим. Обжигающим.

Словно он услышал и ответил на мою последнюю мысль ‒ отчаянную, злую, полную ненависти:

«Я не хочу умирать. Не такой. Не преданной, не сломленной, не никчёмной. Дайте мне ещё один шанс. Я обещаю: в следующий раз я не буду доброй. В следующий раз я буду той, кого будут бояться».

Тьма смыкается.