Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 2.4

— На вас поступила жалоба, Ольга Павловна.

Это было первым, что я услышала, когда вошла в аудиторию, где собирались между лекциями преподаватели. Даже накидку не успела снять, когда Сергей Федорович обратился ко мне с противоположного угла помещения. Нарочито громко, чтобы услышали все, кто был заинтересован.

— Какая жалоба? — с недоумением переспросила я. — Если от полковника Оболенского, то накануне вечером мы все с ним прояснили.

— Так вами еще и Лев Васильевич недоволен? — Сергей Федорович округлил глаза.

Черт.

— Как я уже сказала, все разногласия были нами урегулированы вчера, — сухо сообщили я, мысленно выругав себя за излишнюю болтливость.

Профессор Лебедев не то хмыкнул, не то крякнул и недоверчиво на меня посмотрел.

— Я непременно уточню этот вопрос. Непосредственно у полковника Оболенского.

— Как вам будет угодно.

Я повесила накидку на вешалку и прошла к столу, принялась вытаскивать из саквояжа материалы, которые подготовила к лекции. Кроме меня и профессора Лебедева в аудитории находилось еще несколько мужчин, но я никого из них не знала по именам. Они, конечно же, ответили на мое приветствие, но в остальном предпочитали делать вид, что меня нет.

Я покривлю душой, если скажу, что меня не задевало подобное пренебрежение. Но лучше уж так, чем лесть в глаза и шепотки за спиной.

— Жалоба поступила от князя Платонова, Григория Ильича.

Отца миловидной блондинки Софья.

Я посмотрела на Лебедева и кивнула, показав, что слушаю. Не только я одна. Нашему разговору в аудитории внимали все. Безучастных не нашлось.

— В чем же состоит жалоба князя Платонова?

— В том, что вы учите его дочь без его разрешения. Согласно жалобе князя, вы… э-э-э… «вскружили голову юной княжне и толкаете ее на путь, не подобающий женщине, тем самым подрывая ее нравственность».

Я на миг буквально лишилась слов — хотя, если быть честной, эта позиция не была мне в новинку в условиях XIX века. В ушах у меня зашумело, и я стиснула ладонями столешницу, чтобы немного прийти в себя.

— Не я проверяла документы, которые предоставляли мои ученицы при записи на курсы. Если их допустили, следовательно, документы были подготовлены верно, — смогла вытолкнуть я из себя.

Женщины могли поступить на Высшие курсы только при наличии разрешения от родственника мужского пола: отца, брата, мужа. Без него к учебе барышни не допускались.

Сергей Федорович с показным сожалением развел руками.

— Понимаю, что вы не несете прямой ответственности за проверку, — протянул Сергей Фёдорович с глубоким, наигранным вздохом, словно искренне сочувствовал. — Но вот князь Платонов, к примеру, утверждает, что его дочь поступила без его официального согласия.

Я постаралась дышать ровнее, хотя сердце колотилось, как загнанная птица.

— А разве без согласия не должны были отказать при записи? Раз поступила, стало быть, кто-то оформил разрешение. Или вы полагаете, что она подделала документы?

Лебедев посмотрел на меня с неодобрением.

— Как я могу обвинить княжну Платонову в таких вещах, бога ради! Но факт остается фактом: ее папа́ требует немедленно отчислить Софью Григорьевну. А вам — сделать внушение.

Возмущение затопило меня, но я стиснула челюсти и проглотила рвущиеся наружу слова. Не время кричать и сотрясать вслух — сперва нужно понять, как защитить себя. И княжну, пусть даже она и пошла на курсы, чтобы насолить отцу.

— Я думаю, для начала необходимо разобраться в документах, которые Софья Григорьевна представляла при поступлении. Быть может, дело это сугубо семейное и щекотливое. Нехорошо, если Университет будет как-либо замешан в неприятном скандале...

Как и ожидалось, профессор Лебедев поджал губы. У него близилось переизбрание, и больше всего на свете он хотел сохранить за собой место.

— О чем вы? — спросил он нарочито холодно, чтобы не показать свою заинтересованность.

— Например, если Софье Григорьевне разрешение подписал старший брат. Или дедушка. Или дядя... — я развела руками.

— Звучит довольно разумно... — буркнул Лебедев через силу.

Казалась, ему претила сама только мысль, что женщина — я — могла оказаться права. Пришлось стиснуть зубы и вновь напомнить себе, зачем я здесь.

— Пожалуй, я запрошу сведения из архива. И еще раз переговорю с князем Платоновым, — сказал он так, словно делал мне одолжение.

На мгновение я прикрыла глаза, пытаясь побороть раздражение.

— Да, пожалуйста, — отозвалась ровным голосом и вернулась к бумагам, которые оставила на столе.

На них как раз с интересом поглядывал молодой, темноволосый мужчина. Он был гладко выбрит и одет по последней моде: цвет шейного платка был в тон платка, что выглядывал из нагрудного кармана сюртука.

Увидев, что я заметила его, мужчина выпрямился и откашлялся, заложив руки за спину.

— Профессор Александр Петрович Вяземский, — отрекомендовал он себя. — Честь имею.

Его тонкое лицо не выражало особой симпатии — скорее, пытливое холодное любопытство. Я усмехнулась, представив, что с ним случится, если я протяну ему руку для пожатия, и вместо этого лишь кивнула.

— Вас что-то привлекло в моих записях? — поинтересовалась нейтрально.

— Ваш почерк, — процедил он сквозь зубы.

С раздражением я почувствовала, как на щеках все же проступил румянец. Изящно писать пером я так и не научилась, это правда... Хотела бы я посмотреть на человека, который умудрился освоить эту науку во взрослом возрасте!

— От нас требуют быть безупречными примерами для подражания, — скривился Александр Петрович. — Очевидно, на вас эти требования не распространяются.

Он сузил глаза и наклонился ко мне так близко, что было почти неприлично. И зашипел по-змеиному, выплескивая яд в словах.

— Как удобно быть протеже светлейшего князя Хованского.