Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 5.4.

Сергей Федорович Лебедев ворвался в аудиторию во время лекции, не постеснявшись перебить меня на полуслове. Я как раз закончила чертить на доске сравнительную таблицу правовых систем — мы рассматривали понятие права собственности — когда дверь с грохотом откосила от стены.

— Ольга Павловна! — прогремел его голос из коридора.

Словно по команде мои ученицы подпрыгнули на своих местах и обернулись к нему.

— На два слова! — Лебедев резко кивнул мне и взмахнул рукой.

Постаравшись сохранить на лице спокойное выражение, я посмотрела на девушек, которых по-прежнему было трое.

— Перерисуйте пока себе таблицу. Мы продолжим обсуждение, как я вернусь.

Оставив вещи за кафедрой, я вышла из аудитории и прикрыла за собой дверь. Лебедев исходил гневом, стоя посреди коридора. У него так раскраснелось лицо, что я всерьез начала опасаться за его сердце. Недолго и инфаркт получить!

— Ольга Павловна, — требовательно повторил он и потом подсунул мне под нос какой-то листок. — Это что такое?!

Пробежавшись взглядом по строчкам, я мысленно присвистнула. Бюрократическая машина могла работать очень быстро в некоторых случаях!

— Почему от меня требуют объяснить, куда исчезло финансирование, выделенное на ваши, с позволения сказать, курсы?!

Я невинно пожала плечами и ответила правду.

— Я не знаю, Сергей Федорович.

— Вы не можете не знать! Это ваши курсы!

Листок был подписан начальником какого-то отдела в министерстве образования. Не бог весть какая шишка, но начало было положено.

— Что вы натворили, Ольга Павловна?

— Я?! — удивилась я без грамма притворства. — Ничего, кроме того, что выполнила работу канцелярии.

— А? — переспросил он и заморгал. — Что вы имеете в виду?

— Тридцать два заявления девушек, на которые не были получены ответы. Я имею в виду их. Я написала и разослала будущим слушательницам письма.

— Пи-и-и-исьма? — взревел он так, словно речь шла о государственном преступлении. — Вы не имели никакого права писать от имени моего Университета!

— Я указала, что я преподавательница женских курсов, — скромно потупила я взгляд, уставившись в пол.

Выражение лица Лебедева одновременно пугало и вызывало улыбку. Боюсь, если я усмехнусь, ему откажут последние крохи самоконтроля.

— И потом, — добавила я еще тише, — вы сами, Сергей Федорович, предложили, чтобы подготовку и рассылку писем взяла на себя я.

— Когда-а-а-а? — на той же ноте проревел он. — Это невозможно!

— Когда я пришла к вам с жалобой на работу канцелярии.

Он открыл рот, шумно глотнул воздуха и подавился следующими словами. В его взгляде я увидела понимание, но он поджал губы и покачал головой.

— Я не то имел в виду! — огрызнулся он, но уже не так бойко, как повышал голос в начале «беседы». — Вы неверно истолковали мои слова, Ольга Павловна! — но перерыв был недолгим, и Лебедев вновь бросился в атаку.

Конечно, как удобно переложить ответственность на меня! Я не так поняла, я не так истолковала...

— Я предложил вам только написать ответы, а не рассылать их!

Что?!

Теперь уже слова закончились у меня — из-за беспринципности и наглости Лебедева. Кого из нас двоих он пытался обмануть? И он, и я прекрасно помнили, как было на самом деле.

— За такое самоуправство полагается взыскание, Ольга Павловна.

— С моей стороны не было никакого самоуправства, Сергей Федорович.

Наши взгляды схлестнулись, и он отвернулся первым. Я по глазам прочитала, что он знал, что я была права. Знал и продолжал нести эту чушь мне прямо в лицо.

— Я мог бы вас уволить, — пропел он ласково, заметно успокоившись.

Даже лицо почти приобрело нормальный оттенок, и ушла жуткая краснота.

— Но я ограничусь публичным выговором и удержанием оклада за месяц.

Острая несправедливость взыграла во мне, и я не стерпела. Знала, что Лебедев только этого и добивался, знала, что мои эмоции его порадуют, но промолчать было выше моих сил.

— Вы же лжете. Вы прекрасно помните, что сказали мне. С издевкой предложили подготовить и разослать письма, — я попыталась поймать его взгляд.

Я говорила тихо, чтобы не позволить ему услышать, как дрожал мой голос. Обида клокотала в горле, и с трудом я сглатывала ее раз за разом, чувствуя, как по рукам и плечам прокатывается волна горячей ненависти.

— А вы попробуйте докажите, — бросил он с мерзкой ухмылкой. — Слово профессора и председателя совета при Университете против вашего, — он скривился, — истеричной дамочки с провалами в памяти.

В ушах у меня зазвенело, и я прижала к животу руки, подавляя тошноту.

— На вашем месте я был бы благодарен за то, что получилось отделаться удержанием зарплаты и выговором, Ольга Павловна, — бархатным голосом сказал он напоследок, улыбнулся мне и медленно удалился по коридору.

Я осталась на месте, и мне казалось, на меня только что вылили ушат помоев. Я злилась так сильно, что кожа на ладонях и запястьях пошла красными пятнами. В ушах продолжался какой-то гул, я словно утратила способность связно мыслить, и потребовалось несколько минут, прежде чем я пришла в себя.

Лебедев к тому моменту скрылся за поворотом, и в коридоре я была совсем одна.

На деревянных ногах я вернулась в аудиторию и кое-как закончила лекцию. Руки тряслись, я не могла толком удержать мел, а о том, чтобы чертить на доске, и речи не шло.

Казалось бы, за прошедшее время я могла привыкнуть к таким, как Лебедев.

И я привыкла.

Но Сергей Федорович сегодня умудрился задеть меня так, как ни у кого уже давно не получалось. Вывел из равновесия, выбил почву из-под ног...

После окончания лекции на по-прежнему негнущихся ногах я дошла до огромного холла перед главным входом. В него попадали студенты, переступив порог. В него вели коридоры. Из него на второй этаж уходили лестницы.

И в нем же на видное место вешали провинившихся. Чаще всего на доске оказывались инициалы студентов. Крайне редко — преподавателей.