Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 6.1

Рука дернулась отвесить зарвавшемуся щенку пощечину, но я сдержалась. Довольно для одного дня того, что мои эмоции увидел Лебедев.

— Выбирайте выражения, Алексей Львович, — вскинув бровь, холодно произнесла я. — Чтобы потом отцу не приходилось за вас краснеть и приносить извинения.

Юноша вздрогнул и отшатнулся, словно я и впрямь его ударила. Он прищурил глаза, его ноздри раздувались от гнева, который он не мог контролировать и сдерживать.

— Вы... — прошипел, — вы...

— Ольга Павловна, у вас все хорошо?

От оскорбления, что готовилось сорваться с уст Оболенского-младшего, его спас вовремя подоспевший доцент Белкин. Перед профессором-мужчиной мальчишка уже был не столь дерзок и не посмел открыто грубить.

— Целая армия поклонников у вас, Ольга Павловна, — юноша притворно покачал головой и цокнул языком, — жаль, с преподаванием дела не так ладятся.

Он говорил намеренно тихо, чтобы не услышал Белкин, остановившийся в нескольких шагах от нас.

— Подите прочь, — брезгливо процедила я, смерив Оболенского-младшего взглядом. — Мне стыдно за вас.

Договорив, я повернулась к нему спиной и все внимание сосредоточила на Алексее Николаевиче.

— Все хорошо, Ольга Павловна? — повторил он.

Над затылком я все еще слышала недовольное пыхтение заносчивого мальчишки, но заставила себя кивнуть.

— Да, Алексей Николаевич.

Нарочито громко фыркнув, Оболенский-младший стремительно отошел, и мы остались вдвоем. Белкин бросил быстрый взгляд на доску, на которой красовалось мое имя, и вновь посмотрел на меня.

— За что он так с вами, Ольга Павловна? — спросил, подразумевая, очевидно, Лебедева.

— Издержки профессии, Алексей Николаевич, — я уклонилась от ответа.

Не хотела об этом говорить.

— А я искал вас в аудитории, — чуть смущенно признался он и нервным движением потер очки. — Но не нашел. Зато увидел на доске таблицу...

— Ох, я совсем забыла ее стереть. Очень суматошный выдался день.

— Очень хорошо, что забыли! — он оживился. — Признаться, я был поражен. Никогда прежде не встречал такую форму изложения материала.

— Да? — я повела плечами, притворившись, что удивлена. — Это очень удобно и наглядно, сразу видны отличия и схожести.

— Да-да, — воодушевленно закивал он, теребя манжеты сюртука. — Вот и я сразу же это отметил, с первого взгляда. Блестящая идея, Ольга Павловна!

Я почувствовала, как щеки тронул легкий румянец, а Белкин посмотрел на меня с затаенной надеждой.

— Быть может... если это не покажется вам слишком наглым, и у вас есть время... быть может, я мог бы пригласить вас на чашку чая, а вы бы поподробнее рассказали о новом методе? Вернее сказать, вы можете говорить, о чем желаете... я бы просто выпил с вами чая...

Под конец я испытала к нему острую жалость: он едва не начал заикаться и выглядел очень, очень смущенным. По правде, настроения пить чай не было совершенно. Перед глазами стояли строки моего выговора, в ушах звучали ядовитые слова Лебедева, но...

Доцент Белкин был единственной душой в стенах Университета, с кем я могла поговорить.

Поэтому я согласилась, кивнув, и мягко дотронулась ладонью в перчатке до его локтя.

— Конечно, Алексей Николаевич. С удовольствием.

Он просиял, и я умилилась.

Белкин отвел меня в чайную рядом со зданием Университета. Обеденный час уже закончился, студенты разошлись после лекций, и за столиками кроме нас едва набралось десять человек. Мы поговорили немного о преподавании, я поделилась с ним, в чем заключается сравнительный подход к изучению истории и юриспруденции, а потом я больше слушала Алексея Николаевича и задавала вопросы, чем рассказывала о себе, ведь это была очень и очень шаткая почва.

Так я узнала, что доцент Белкин был из семьи, далекой от академических успехов, и всего, что имел, добился своим трудом. После реального училища несколько лет он трудился на трех работах, чтобы помогать родителям и накопить на гимназию. Затем точно так же работал перед поступлением в университет, а путь до профессора занял у него в общей сложности пятнадцать лет.

— И вот мне сорок, а я по-прежнему не женат, — печально закончил он свой рассказ.

И мне пришлось срочно переводить беседу в другое русло, потому что мы вновь ступили на опасную почву.

Как настоящий джентльмен, Белкин вызвался сопроводить меня до дома.

Уже прощаясь с ним возле подъезда, я подняла взгляд на окна своей квартиры и увидела Настасью, которая подглядывала за нами без всякого стеснения. Когда я поднялась на этаж, кухарка уже встречала меня в дверях.

— С кем вы там любезничали, барыня? — спросила она еще до того, как сняла с меня накидку и шаль.

— Не твоего ума дело, — отрезала я строго.

— Гол как сокол, — но Настасью так легко было не пронять. — Пальтишко плюгавенькое, с чужого плеча, обувка тоже бедненькая. От таких добра не жди!

Я закатила глаза, проходя в гостиную.

— Ты бы лучше в печь смотрела, Настасья, а не в окна, — бросила я через плечо.

— А я и туда, и туда, — бодро отозвалась она, ступая за мной. — А таких мужичков мы знаем, видали немало! Присосется как клещ поганый, потом не оторвешь!

— Замолчи, Настасья, — уже рассерженнее произнесла я. — Доцент Белкин — милейший, безобиднейший человек.

— Ага-ага, — хмыкнула она. — И без гроша за душой.

В который раз я махнула на ее причитания рукой и ушла в кабинет. Нужно было готовиться к занятиям и лекциям.

На следующий день в Университете меня встретила вся та же запись о выговоре. Обычно их стирали спустя сутки, но мой случай был особым. Сергей Федорович упивался своей подлостью и местью.

Я прошла мимо доски, как мимо пустого места, пообещав себе, что она больше не сможет поколебать мое спокойствие.

А вот в аудитории меня ждал гораздо более приятный сюрприз. Две новых ученицы! И так быстро, я и надеяться не могла! Девушки оказались подругами. Они поведали, как сильно обрадовались, получив мое письмо, и сразу же поспешили на занятия.