Вторая жизнь.Первый блин не комом!

Глава 7.2.

Когда я вернулась в поместье, усталость от долгого дня на ферме смешивалась с чувством удовлетворения. Запах земли и молока всё ещё цеплялся за мои волосы. Я ожидала, что большой зал будет наполнен привычным вечерним теплом: звоном посуды, сдержанными голосами слуг, а возможно, и лёгкой улыбкой Александра за ужином. Даже присутствие леди Розалин, с её неизменной маской очарования — рыжими локонами, изумрудными глазами и сладким смехом, — не пугало меня. Я была готова встретить её взгляды, её завуалированные уколы, потому что ферма, с её коровами, тёлёнком и огородом, дала мне уверенность. Но поместье встретило меня непривычной тишиной, и эта тишина была острой, как холодный ветер в тёплый вечер.

Атмосфера в доме изменилась, как будто кто-то затушил свечи, оставив лишь тени. Парадный вход, обычно оживлённый движением лакеев, был пуст. Мои шаги по мраморному полу эхом отдавались в высоких сводах, и я заметила, как бархатные портьеры, тяжёлые и тёмно-зелёные, слегка колыхнулись, словно скрывая чьё-то присутствие. Свет от хрустальной люстры, висевшей над лестницей, падал тускло, отражаясь в полированном дереве перил, но не разгоняя сумрак. Запах роз, которые слуги так старательно расставляли по вазам с приездом Розалин, теперь казался приторным, почти удушающим. Поместье, всегда казавшееся мне строгим, но живым, сегодня было словно заморожено, и я почувствовала, как внутри шевельнулась тревога.

Я прошла в прихожую, где сняла запылённые сапожки, оставив их у резной дубовой скамьи. Пыль с фермы осела на их кожаной поверхности, и я невольно подумала, как странно это выглядит в этом мире титулов и этикета — герцогиня, возвращающаяся с землёй на обуви. Но в прошлой жизни я не стеснялась грязи, и теперь она была для меня знаком честного труда. Я поставила корзину на пол и направилась к лестнице, ведущей в большой зал, когда услышала шорох за спиной. Это были слуги — их движения, обычно уверенные, теперь казались осторожными, почти крадущимися. Они накрывали стол в зале, но делали это тише, чем обычно, словно боялись нарушить невидимую границу. Их голоса, приглушённые до шёпота, доносились до меня, как шелест листвы в осеннем лесу, и я уловила обрывки: «…леди Розалин… такая грация… герцог…». Эти слова были как иглы, впивающиеся в кожу, но я отогнала их, решив, что они просто заняты своими делами.

Большой зал встретил меня пустотой. Длинный стол, покрытый белоснежной скатертью, был накрыт лишь наполовину: несколько тарелок, серебряные приборы, хрустальные бокалы, но ни одного человека. Огонь в камине горел слабо, бросая дрожащие тени на гобелены, изображавшие сцены охоты с собаками и всадниками. Я остановилась у двери, чувствуя, как тишина давит на грудь. Где Александр? Где Розалин с её улыбкой, которая всегда казалась мне слишком отточенной, как у актрисы перед публикой? Я ожидала увидеть их здесь, возможно, за лёгкой беседой о делах поместья или о столичных балах, но зал был пуст, и эта пустота была красноречивее любых слов.

Я повернулась, чтобы спросить у слуг, но в этот момент ко мне подошла Аннабель. Её фигура, тонкая и немного сутулая в сером платье с белым передником, казалась напряжённой, как струна. Она остановилась в шаге от меня, опустив глаза, и её пальцы нервно теребили край передника. Её лицо, обычно открытое, с лёгкими веснушками на щеках, теперь было бледным, а губы сжаты в тонкую линию, словно она боялась, что её слова вызовут бурю. Я знала Аннабель — она была одной из тех, кто помогал мне с чертежами теплиц, но с приездом Розалин её поведение изменилось. Утром она чуть не пролила вино, суетясь вокруг гостьи, и теперь этот страх в её глазах был почти осязаем.

— Госпожа, — сказала она тихо, почти шёпотом, так что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Герцог и леди Розалин уехали в город. В театр. Они… просили передать, что вернутся поздно.

Я замерла, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то холодное, острое, как лезвие кинжала.

Театр? Слово прозвучало в моей голове чужеродно, как будто оно не принадлежало этому месту, этому времени. Александр никогда не говорил о театре. Утром, за завтраком, он обсуждал поставки зерна, а за обедом слушал мои планы о теплицах, кивая с той лёгкой улыбкой, которая в последнее время появлялась всё чаще. Я знала, что он редко покидал поместье ради развлечений. Его жизнь была связана с герцогством, с бумагами, которые он изучал в библиотеке до полуночи. Театр был для него чем-то далёким, частью мира, который принадлежал Розалин — миру балов, интриг и королевского двора.

Я представила Розалин рядом с ним в полумраке театральной ложи. Её рыжие локоны, уложенные с изяществом, сияют в свете свечей. Её изумрудные глаза, всегда такие цепкие, смотрят на него с притворной невинностью. А рука, тонкая и белая, невзначай касается рукава Александра, пока она шепчет что-то о пьесе. Её смех, мелодичный, как звон хрусталя, эхом разносится в тишине ложи. Эта картина была ясной, как отражение в зеркале, и она кольнула меня сильнее, чем я ожидала. Не потому, что я боялась её чар — моя прошлая жизнь научила меня, что любовь не крадётся в тени интриг. Но потому, что я знала: Розалин играет в игру, где я — препятствие, а Александр — приз.

Но тут же взяла себя в руки. Олесия, нельзя поддаваться эмоциям. Да, Александр может в любой момент потребовать развода, потому что между нами не было любви, как и детей. Поэтому я должна потратить все силы на постройке салона. Ведь основной доход будет с него, даже если разведусь, я не останусь без крова. И всё же я не могла игнорировать, что Розалин, с её умением манипулировать, была инициатором этой поездки. Она знала, как плести сети, как использовать каждый взгляд, каждое слово. Это был её ход, и я была уверена, что он не последний.