Вторник как лимонная кожура

Вторник как лимонная кожура

Вторник как лимонная кожура.

Мне всегда казалось, что настоящая жизнь происходит где-то в другом месте. Может, за плотной завесой дождя четверга, или в субботней паузе, под разрывающей небо полосками лучей солнца, указывая что пора вытереть пыль со стопок книг, небрежно лежащих за тумбочкой. Моя жизнь, с понедельника по пятницу тянулась как кожура лимона под ножом, когда боишься, что желтая спираль прервется под острым лезвием и что-то останется незавершенным. Еще только вторник, но уже нет сил. Нет сил смотреть в яркое небо, идущих людей, которые спешат и особенно на тех, которые не спешат, нет сил понять, чем занять день, как посмотреть или не посмотреть на начальство, чтобы не отхватить еще пару тройку никому не нужных заданий.

Вторник был днем, когда я вставал в 6:45, заливал тоску растворимым кофе и отправлялся обслуживать чужие цифровые прихоти. Я был рядовым аналитиком данных, винтиком в механизме, который, кажется, давно забыл, что именно он производит. Я держал себя на плаву только благодаря строгой онтологической инерции: пока ты двигаешься, ты существуешь. Но тело, это странная, нелепая конструкция, в один момент решило, что с него хватит.

Именно тогда это и началось. Не грипп, не ковид – нечто более, не банальное, агрессивное. Температура тела взлетела, превратив квартиру в аквариум, где я медленно всплывал к поверхности, чтобы сделать судорожный вдох. Я не мог спать, но и бодрствовать не мог. Мозг превратился в горячий, гудящий трансформатор. Сначала это было похоже на фантомную боль – ощущение, что на мне очки с толстой оправой, хотя на самом деле я ношу линзы. Потом пришло ощущение запаха. Не запах пропахшей лекарствами комнаты, а тонкий, едкий аромат озона и старого пластика. Запах лаборатории, в которых я никогда не был. Моя рука, которую я пытался поднести ко лбу, казалась слишком большой. Это не моя рука. Это была ладонь, более сухая, покрытая пигментными пятнами и немного пахнущая машинным маслом.

И тут же, сквозь горячечные видения, в мою голову хлынул поток информации, абсолютно чуждой мне, но при этом идеально структурированный. Это были слова вперемешку с числами, формулами. Не воспоминания, а доказательства. Что это, черт возьми, такое? Я никогда не сдавал физику выше тройки. Моя работа — это таблицы, проекты и бесконечные совещания. Но теперь я знал, как выглядит уравнение Шредингера, модифицированное для учета коллапса волновой функции в условиях многомерного пространства.

Я был Марком и был собой одновременно.

В туманном сознании, которое еще принадлежало мне, обычному аналитику, звучал уверенный сухой голос. Это был Марк. Он сидел где-то очень далеко, в белой, освещенной люминесцентными лампами в комнате, и бился над своей Теорией избыточности реальности. Он был изможден, одержим. Он пил холодный кофе и не спал уже двое суток, пытаясь доказать, что наш мир – это не единственная реальность, а лишь один из миллиарда информационных векторов, постоянно генерируемых и отмирающих. Я почувствовал его ужас и его триумф, как тяжело он дышит, как давит на виски мысль: если мультивселенная существует, то наши тела – это всего лишь жесткие диски.

Мое тело, лежащее на грязном диване, с пульсирующей температурой, внезапно перестало быть мной. Это был сосуд. Пустой, в общем-то сосуд, который оказался идеальным накопителем. Марк, ученый, или кто бы он не был, из другой ветки, из другого, более загруженного измерения, просто использовал меня как флешку. Моя рутинная жизнь была настолько безликой, настолько свободной от сложных, энергоемких мыслей, что мое сознание стало идеально тихим, фоновым шумом, достаточно слабым, чтобы через него просочились избыточные, слишком массивные данные. Тело не было моим домом. Оно было библиотекой. И сейчас, из-за сбоя в системе, я впервые получил доступ к каталогам.

Я открыл глаза. Потолок моей квартиры был прежним. Но за ним я видел безграничные знания. Я чувствовал, как в моей голове, между воспоминаниями о не заплаченном счете за интернет и едва проснувшимся интересом к молоденькой коллеге, лежат чистые, сияющие доказательства того, как работает мир, о котором я никогда не мечтал.

Марк продолжал работать, а я, его временный информационный диск, начал осознавать: наше «Я» - это не то, что мы помним. Наше «Я» - это просто уровень помех, который мы создаем. Чем меньше помех, тем больше чужих реальностей может войти. И моя рутина, моя безликая, скучная жизнь, которая меня так бесила, оказалась не проклятием. Она оказалась идеальным аналоговым фильтром. Я был Хранителем, хотя и не понимал зачем я это храню. А лихорадка, медленно сжигавшая меня изнутри, была ключом, который заставлял эти чужие данные активироваться. Я чувствовал, знал, что, когда температура спадет, Марк уйдет. Но я не буду прежним. Теперь я ношу в себе чужую Вселенную, как призрачный, невидимый орган, который в любой момент может начать говорить на языке формул. И одновременно страшно боялся, когда Марк вернется, чтобы добавить новый, еще более тяжелый файл.

В тот момент, когда температура подскочила до критического предела, граница между мной и ученым не просто истончилась – она была стерта, будто записи мелом на школьной доске. Я больше не был пассивным хранителем данных. Я стал приемником. Марк, одержимый ученый, не просто передавал мне информацию. Его временная ветка рушилась под тяжестью собственного знания, и он, в последней судорожной попытке спасти хотя бы доказательства своего открытия, использовал мой «пустой сосуд» как аварийный шлюз. Что-то древнее, что-то, что было старше звездного света, медленно просачивалось свозь мои поры. Это было ощущение чужих, немигающих глаз, которые смотрели на мир, сквозь мои глаза, и им было скучно. Наша реальность была для них слишком предсказуемой, слишком маленькой.