Второе дыхание. Книга 2. Вода живая и мёртвая

Глава девятая,

в которой Принцесса и Многоликий испивают последние капли из чаши отчаяния, предпринимают ещё одну попытку к бегству, встречают того, кого не надеялись встретить, и делают самый значительный выбор в своей жизни

Труднее всего было отказаться от надежды. «Как же так?! — спрашивал себя Феликс, вновь и вновь пытаясь совершить оборот. — Быть такого не может, злыдни болотные! Что это значит, “лишился Дара”, если я никому его не отдавал?! Как-то ведь я сумел вернуть себе человеческий облик!» Всякая попытка превращения заканчивалась одинаково: приступом слабости, иногда настолько сильным, что Многоликий терял сознание. Эрика сперва помалкивала, только лицом темнела, если ловила его «с поличным». Но потом созналась: дескать, Тангрис её сразу предупредила, что Дара у «новорождённого» не будет. Бедная девочка всерьёз боялась, что он рассердится на неё, сочтёт её виноватой в том, что утратил волшебные способности. Стоило немалых трудов убедить её, что эти опасения напрасны. Он был вынужден, не жалея красок, описать, каково ему было в виде медвежьей шкуры, чтобы Принцесса поверила, что приняла верное решение: жизнь обычного человека, в любом случае, неизмеримо лучше той бесчувственной и неподвижной не-жизни, на которую он считал себя обречённым.

Но принять как должное потерю Дара Феликс всё равно не мог. По нескольку раз на дню брал в руки сосуды из-под Живой и Мёртвой воды, крутил в пальцах «антикорону» — убеждался, что магическое излучение воспринимает так же хорошо, как раньше. Вызывал в памяти образ какого-нибудь большого зверя — не медведя, от медведей его тошнило, а, например, льва или крупной собаки, вроде мастифа — и… ничего не происходило. Вернее, происходило совсем не то, на что он рассчитывал — в следующий миг Многоликий обнаруживал себя лежащим навзничь на полу или на кровати, с рубахой и волосами, мокрыми от холодного пота. Образов мелких животных он поначалу избегал — боялся, что его травма в этом случае окажется несовместимой с жизнью. Но потом, рискнув, убедился, что ни горностаями, ни мышками, даже едва живыми, ему теперь не бывать.

— Перестань, любимый, — уговаривала его Эрика. — Позволь себе отдохнуть. Когда к тебе вернутся силы, вернётся и Дар! — а однажды добавила с бесконечной грустью в голосе: — Похоже, из нас двоих мне повезло больше…

Она осеклась и не закончила фразу, но он понял, о чём она подумала: «Я, по крайней мере, смирилась с тем, что не могу летать, и не мучаю себя тщетными усилиями удержаться в воздухе».

Сил у Феликса, увы, тоже не прибавлялось. Снадобье доктора Зурго — вязкая желтовато-серая мазь, пахнущая шалфеем и воском — неплохо утоляло боль. В первый раз намазавшись этой мазью, Многоликий воспрянул духом. Боль заметно утихла за пару минут, а он был уверен: она — главное, что мешает ему двигаться. Не тут-то было! Выяснилось, что ни стоять, ни ходить подолгу, ни дышать полной грудью он по-прежнему не может. Ему, правда, удалось вымыться и побриться — то и другое Феликс потом проделывал регулярно, благодаря чему несколько притуплялось его отвращение к себе. Кроме того, дни он стал проводить не в постели, а в кресле, которое Принцесса специально ради него передвинула к окну. Но этим благотворное действие мази исчерпывалось. Поначалу оборотень надеялся, что сумеет хотя бы отчасти восстановить былую форму, если будет медленно и методично увеличивать физическую нагрузку — однако любые гимнастические экзерсисы заканчивались так же плачевно, как попытки поменять обличье.

«Увечье вашего супруга неизлечимо…» Даже если бы доктор Зурго не решился произнести этих слов, его поведение сказало бы всё без них. При всей своей очевидной алчности, посетить Феликса ещё раз он не пожелал. Сердито потряс бородой:

— Бесполезно, вы меня понимаете? Бес-по-лез-но!.. Обезболивающая мазь — это всё, что я могу для вас сделать!» — и ушёл, громко стуча тростью.

Когда первый шок прошёл, влюблённые решили, что должны узнать мнение другого врача, «помоложе да поумнее». Но тот, тонконогий франт с подкрученными усиками, похвалявшейся практикой, пройденной в столичной клинике, отреагировал едва ли не хуже, чем врач Одарённый — охнул, всплеснул руками, долго дивился тому, что странный раненый вообще остался жив, и заявил, что способа улучшить его состояние нет и быть не может. Взяв причитающиеся ему пятьдесят марок, от повторного визита отказался и он.

Наутро Эрика снова наведалась к доктору Зурго и принесла от него со снадобье в пузатой банке тёмного стекла. С тех пор Многоликий каждый день, просыпаясь, мечтал совершить невозможное — и, засыпая, клял себя за то, что у него опять ничего не получилось.

Чувство вины никуда не исчезло — оно лишь слегка отодвинулось, ровно настолько, чтобы его тяжестью Феликса не расплющило насмерть. Эрика беспрестанно напоминала ему, что ни о чём не жалеет — но слова значили для него куда меньше, чем её поникшие плечи, усталость в каждом её движении и в каждой чёрточке, неизбывная горечь в её улыбке. Принцесса походила на погасшую свечу; оживала и вспыхивала она лишь тогда, когда смотрела на Многоликого. Он жил от одного такого взгляда до другого, но всякий раз чувствовал себя вором, завладевшим тем, что ему не предназначено. «Ничего бы этого не было, если бы она не встретилась со мной и в меня не влюбилась!»

Душными кирфианскими ночами Феликсу снились кошмары. Порой он бежал сломя голову, спасаясь от какого-нибудь невидимого ужаса, и чувствовал, что гибнет от недостатка воздуха. Порой — ощущал себя пристёгнутым к стене в «лаборатории» Манганы, видел хищный оскал Потрошителя и его руки в чёрных блестящих перчатках. Но чаще всего ему снилось, как мучают его любимую — а сам он крепко-накрепко связан или заперт в клетку и напрочь лишён возможности вмешаться. Он не рассказывал своих снов Принцессе; он вообще старался не подавать виду, как ему тяжело. Но в одну из ночей не вынес — и выплеснул свою беду:

— Я ничем, ничем не смог тебе помочь! Я не смог защитить тебя!.. Кто я после этого, Эрика?!