Второе дыхание поместья Изабо.

Пролог.

Пролог
Изабо Лавальер не любила отели, где слишком сильно пахло лавандой.
Лаванда сама по себе ни в чём не была виновата. Милый цветок. Скромный, трудолюбивый, честный, в отличие от некоторых управляющих, которые считали, что если залить холл лавандовым ароматизатором до состояния провинциальной прачечной, то гость не заметит сырость в углах, старый ковролин и администратора с лицом человека, которому жизнь задолжала чаевые.
Гости, может, и не замечали.
Изабо замечала.
Она вошла в холл отеля «Бель-Рив» ровно в девять тридцать семь утра, хотя в письме владельцу было указано: «проверка начнётся около десяти». Слово «около» она любила почти так же, как любила внезапные проверки, недовольных директоров и идеальный кофе без сахара. «Около» расслабляло людей. А расслабленные люди проявляли себя куда честнее, чем подготовленные.
Администратор за стойкой, молоденькая девушка с идеально уложенным пучком и глазами испуганной лани, подняла голову, увидела её и мгновенно поняла, что утро закончилось.
Изабо улыбнулась.
Не слишком широко.
Достаточно вежливо, чтобы не выглядеть хамкой.
Достаточно холодно, чтобы девушка сразу выпрямила спину.
— Доброе утро. Изабо Лавальер. У меня назначена встреча с месье Бертраном.
— Да, мадам, конечно, месье Бертран ожидает вас… кажется… чуть позже.
— Очаровательно. Значит, у него ещё есть двадцать три минуты счастливой жизни.
Администратор моргнула.
Потом решила, что лучше не уточнять.
Умная девочка. Есть шанс выжить в сфере гостеприимства.
Изабо поставила на пол небольшой кожаный саквояж тёмно-коньячного цвета, сняла перчатки и огляделась. Холл был красивый. В этом заключалась главная беда. Красивый холл часто превращался для владельца в индульгенцию: мол, если люстра хрустальная, то пыль на верхних полках — это уже не грязь, а исторический налёт.
Высокий потолок. Золотистая лепнина. Большие окна, выходящие на узкую улицу старого Лиона. На улице утро только разворачивалось: булочная напротив выпускала наружу тёплый запах масла и свежих круассанов, по мокрой после ночного дождя мостовой шуршали шины велосипедов, где-то вдалеке звякнула посуда на террасе кафе. Город просыпался красиво, без лишнего драматизма, как женщина, которая знает, что хорошо выглядит даже без макияжа.
Франция вообще умела делать вид, что красота — это не усилие, а врождённое право.
Изабо прекрасно знала, сколько усилий стоит эта лёгкость.
Она прошла к стойке, провела взглядом по латунному звонку, вазе с белыми розами, стопке визиток, аккуратно разложенных буклетах с фотографиями номеров. На первый взгляд — почти безупречно.
Почти.
На серебряной рамке с информацией о завтраке был отпечаток пальца.
Один.
Маленький.
Жирный.
Трагически заметный.
Изабо медленно повернула голову к администратору.
Девушка побледнела.
— Я сейчас вытру, мадам.
— Не надо.
— Но…
— Уже поздно. Я его увидела. Теперь мы все будем жить с этим знанием.
Из-за двери служебного коридора послышался торопливый топот. Через секунду в холл вылетел месье Бертран — управляющий отеля, плотный мужчина лет пятидесяти с хорошим костюмом, дорогими часами и выражением лица человека, который всю ночь повторял перед зеркалом: «Всё под контролем», но зеркало ему не поверило.
— Мадам Лавальер! Какая приятная неожиданность!
— Месье Бертран, я писала, что приеду сегодня.
— Да-да, конечно, но мы ожидали вас…
— Около десяти. Я тоже очень люблю это слово. Оно сразу показывает, кто в отеле работает, а кто надеется.
Он улыбнулся.
Героически.
Изабо оценила попытку. Не каждый мужчина способен улыбаться, когда его профессиональную репутацию только что аккуратно положили на мраморный пол и наступили каблуком.
Сегодня на ней был бежевый брючный костюм идеального кроя, белая шёлковая блуза без единой лишней складки и лёгкий кашемировый шарф цвета мокрого песка. Короткая стрижка подчёркивала скулы и шею. В сорок семь лет Изабо давно перестала изображать вечную девочку и не собиралась извиняться за возраст. Она выглядела дорого, ухоженно и спокойно. В её лице не было мягкой юной красоты, от которой люди умиляются и сразу забывают через пять минут. Было другое: собранность, вкус, привычка смотреть прямо и умение молчать так, что собеседник начинал сам выкладывать лишнее.
Мать однажды сказала:
— Дочка, у тебя взгляд, как у налоговой инспекции в человеческом облике.
Отец тогда поправил очки и добавил:
— Зато честный. Налоговая хотя бы приходит официально.
Изабо скучала по их разговорам сильнее, чем готова была признаться.
Она приехала к родителям неделю назад — на три дня, которые растянулись до пяти, потому что мать сказала: «Ты худая, бледная и злая. Останешься до понедельника». С мамой спорить было бесполезно. С ней не спорил даже отец, а отец спорил с инструкциями к бытовой технике, погодой и соседским насосом, который «собран человеком без уважения к гидравлике».
Их дом находился не в самом Лионе, а южнее, в маленьком посёлке, где утро пахло травой, нагретым деревом и свежим хлебом, а вечерами воздух становился таким прозрачным, что хотелось говорить тише. Родители называли свой участок «маленьким хозяйством». Изабо называла его «папин инженерный полигон с маминым кружевным камуфляжем».
Отец встретил её у ворот в старой рабочей рубашке, с карандашом за ухом и видом человека, который только что победил цивилизацию.
— Иди сюда, покажу.
— Папа, я ещё чемодан из машины не достала.
— Чемодан подождёт. А система капельного полива — нет. Она, между прочим, достигла нового уровня морального развития.
— Прекрасно. Я всегда мечтала познакомиться с нравственным шлангом.
Он радостно хмыкнул и потащил её вдоль грядок.
С каждым годом их дом становился всё более самостоятельным, как подросток, которого вовремя научили стирать носки. Солнечные панели на крыше сарая, аккуратная система сбора дождевой воды, скважина, которую отец бурил с двумя соседями и тремя совершенно разными мнениями о жизни, фильтры, деревянная теплица, компостные ящики, маленькая сыроварня, летняя кухня. Канализацию отец тоже переделал сам, с такой гордостью рассказывая о трубах и уклонах, будто речь шла о родословной древнего графского рода.
— Видишь, главное — не красота, а правильный наклон.
— Папа, это фраза, которую не стоит произносить на первом свидании.
— А я твоей матери на первом свидании про насос рассказывал.
— Поэтому она до сих пор святая женщина.
Мать действительно была святой, хотя категорически отрицала это и говорила, что святые не ругаются на слизней в клубнике. Она вышла на крыльцо в льняном платье, с корзиной зелени в руках и мягкой улыбкой, от которой у Изабо каждый раз что-то болезненно сжималось внутри. В доме пахло яблочным пирогом, сушёной мятой, тёплым тестом и чистыми занавесками.
Мамины занавески были отдельным произведением искусства.
Не дорогие.
Не музейные.
Воздушные.
Белые, с тонким кружевом по краю, пропускающие свет так, что вся кухня казалась наполненной мягким молоком утреннего солнца. Они шевелились от сквозняка, будто дышали, и на старом деревянном столе плясали кружевные тени.
— Вот, — сказала мать, поставив перед Изабо тарелку с козьим сыром, помидорами, хлебом и зеленью. — Ешь.
— Мам, я вообще-то взрослый человек.
— Взрослый человек ест. Особенно если у него под глазами круги, как у графини после третьего неудачного брака.
— Спасибо за деликатность.
— Я тебя родила. Деликатность закончилась в роддоме.
Отец за столом довольно рассмеялся.
Изабо ела. Медленно. С удовольствием, которое почти забыла. Помидор был сладким, сыр — плотным и нежным, хлеб хрустел коркой. Никакой ресторан с тремя звёздами не мог заменить эту кухню, где каждая вещь стояла на своём месте, где ножи были наточены, банки с крупами подписаны, травы сушились в пучках под потолком, а мать умела одним движением руки убрать со стола лишнее так, будто дирижировала маленьким домашним оркестром.
— Из тебя получилась бы прекрасная хозяйка, — сказала мать, наливая ей чай.
— Я свою хозяйственность давно сдала в аренду международному гостиничному бизнесу.
— Гостиница — это тоже дом.
Изабо подняла глаза.
Мать смотрела спокойно, без упрёка. Вот в этом и была её страшная сила: она не давила. Просто говорила фразу, которая потом неделю жила в голове и скреблась в самые неудобные минуты.
— Гостиница — это бизнес, мама.
— Плохая — бизнес. Хорошая — дом, за который платят.
Отец поднял палец.
— Запиши. Это можно продать твоим богачам на семинаре.
— Я не провожу семинары для богачей.
— Зря. Они любят платить за очевидные вещи, если их красиво назвать.
Изабо фыркнула, но фразу запомнила.
Хорошая гостиница — дом, за который платят.
В этом было что-то опасно правильное.
Она всегда знала сервис как систему: поток гостей, загрузка номеров, логистика, персонал, кухня, закупки, стандарты уборки, обратная связь, репутация, маржа. Она умела заходить в убыточный отель и за три месяца превращать его из дорогого шкафа с кроватями в работающий организм. Её нанимали, когда владельцы уже перепробовали дизайнеров, маркетологов, управляющих и шаманов с благовониями. Изабо приходила последней. После неё обычно либо начинали работать, либо продавали бизнес людям с более крепкой нервной системой.
Она не была доброй.
Добрые люди в кризисном управлении выгорали на втором году, начинали разговаривать с фикусами и писали книги о внутренней гармонии.
Изабо была справедливой.
Это хуже.
Потому что справедливость не давала скидок за красивые глаза, тяжёлое детство и фразу «у нас всегда так было».
Утром после приезда к родителям она помогала матери собирать травы, слушала, как отец объясняет новый водяной насос, и ловила себя на странном чувстве. Там, среди грядок, мастерской, кружевных занавесок и запаха яблок, она будто снова вдыхала полной грудью. Не спешила. Не проверяла почту каждые семь минут. Не думала о том, кто сорвал поставку белья в Марселе и почему в Ницце управляющий решил, что слово «бутик-отель» автоматически отменяет чистоту туалетов.
Это и было её второе дыхание.
Короткое.
Украденное.
Но настоящее.
А потом позвонила Кларисса.
Телефон завибрировал на деревянном столе, когда Изабо чистила яблоки для пирога. На экране высветилось: «Кларисса Моро. Не брать, если хочется спокойной жизни».
Изабо вздохнула и ответила.
— Если ты звонишь сказать, что скучаешь, я сейчас растрогаюсь и уроню нож.
— Я никогда не говорю «скучаю». Это слово для людей, у которых нет вкуса и занятости.
Голос Клариссы был сухим, бархатным и язвительным, как хорошее красное вино, которое решило стать адвокатом. Кларисса Моро владела сетью ресторанов, коллекцией шляп, тремя бывшими любовниками, двумя собаками с презрительными мордами и способностью одним взглядом заставить официанта вспомнить, что у него есть позвоночник.
Они дружили двадцать лет.
То есть регулярно ругались, язвили, соревновались в наблюдательности и спасали друг друга от идиотов.
— Тогда зачем звонишь?
— Проверить, не превратилась ли ты в деревенскую фею с корзинкой.
— Поздно. Я уже чищу яблоки.
— Ужас. Ещё немного — и ты начнёшь верить в семейные ценности.
— Я и так верю в семейные ценности. Просто не в свои.
— Прекрасно. Значит, цинизм ещё дышит.
Кларисса появилась в видеосвязи через секунду: тёмные волосы гладко убраны назад, острый подбородок, тонкий нос, светлые глаза, в которых всегда жила насмешка, будто мир в целом был забавным, но плохо организованным мероприятием. На ней был изумрудный жакет и серьги с чёрным жемчугом. В сорок шесть она выглядела не моложе своих лет, а лучше многих, кто пытался выглядеть моложе. В этом была особая аристократическая наглость: не убегать от возраста, а заставлять его работать на стиль.
— Ты сегодня удивительно довольная, — сказала Кларисса, прищурившись. — Это пугает. Там точно яблоки?
— Мама рядом.
— Передай святой женщине, что она единственная, кто ещё способен заставить тебя есть нормальную еду.
— Она слышит.
Из-за плиты мать невозмутимо сказала:
— Кларисса, приезжайте. Я и вас откормлю.
— Мадам Лавальер, я вас обожаю, но если вы меня откормите, мои платья начнут требовать отдельную комнату.
— Значит, купите платья побольше.
Кларисса застыла.
Потом медленно улыбнулась.
— Изабо, я снова напоминаю: твоя мать опаснее тебя.
— Я знаю. Я у неё училась.
— Недоучилась. У тебя меньше терпения.
— Зато лучше обувь.
— Спорное заявление.
Они перебрасывались фразами легко, как опытные фехтовальщицы тонкими шпагами. Изабо неожиданно подумала, что Кларисса — единственный человек, кроме родителей, который видел её не только профессиональной машиной в идеальном костюме. Видел усталой, злой, смешной, иногда растерянной. И всё равно звонил.
— Я по делу, — сказала Кларисса. — Ты завтра едешь в «Дом Изабо»?
— Послезавтра.
— Исторический отель?
— Бывшее поместье. XVII век, кажется. Сейчас дорогой бутик-отель с собственной легендой, умирающей рентабельностью и владельцем, который уверен, что история заменяет менеджмент.
— История многое заменяет. Например, отсутствие вкуса.
— Нет. Отсутствие вкуса не заменяет даже смерть.
Кларисса довольно кивнула.
— Я видела их сайт. Очень много золота, бархата и фраз «аутентичная атмосфера».
— Когда отель пишет «аутентичная атмосфера», я слышу: «У нас скрипят полы, и мы не собираемся это чинить».
— Возьми с собой святую воду.
— Я беру чек-лист. Он страшнее.
И вот теперь, стоя в холле «Бель-Рив», Изабо вдруг вспомнила лицо Клариссы на экране. Острый взгляд. Тонкую улыбку. Манеру приподнимать одну бровь, когда собеседник говорил глупость и ещё не знал, что его уже похоронили.
Странно.
В ближайшие годы это воспоминание должно было стать для неё почти болью.
Но пока оно было обычной частью жизни, которую она считала утомительной, перегруженной и бесконечной.
Жизнь редко предупреждает, что скоро закончится.
Она просто ставит перед тобой плохо закреплённые перила.
Проверка «Бель-Рив» заняла четыре часа. К обеду месье Бертран уже выглядел так, будто лично пережил маленькую административную революцию. Изабо нашла плесень в подсобке, хаос в графике горничных, просроченный йогурт на завтраке, прекрасно обученного ночного портье, которого почему-то держали на самой низкой ставке, и одну великолепную прачку, управлявшую бельём лучше, чем сам Бертран управлял отелем.
— Повысить прачку, — сказала Изабо, закрывая папку.
— Простите?
— Мадам Леру. Она знает движение белья, загрузку, слабые места персонала и то, кто ворует полотенца. У неё мозг диспетчера. Поставьте её старшей по хозяйственной части.
— Но она… прачка.
Изабо посмотрела на него.
— Да. Какое счастье, что вы заметили. А теперь представьте, что иногда человек умеет больше, чем написано на его бейджике.
Бертран покраснел.
— Я подумаю.
— Нет, месье Бертран. Вы уже думали. Именно поэтому я здесь.
К вечеру она вернулась в гостиничный номер, сняла туфли и несколько минут просто сидела у окна. Старый Лион за стеклом переливался огнями. На улице смеялись люди, кто-то шёл с бумажным пакетом багетов, из ресторана доносился запах жареного чеснока, масла и вина. Город жил так вкусно и спокойно, будто никогда никуда не торопился.
Её телефон мигал сообщениями.
Работа.
Работа.
Работа.
Кларисса прислала фото бокала вина и подпись: «В отличие от тебя, я умею отдыхать».
Изабо написала: «В отличие от тебя, я умею работать».
Ответ пришёл мгновенно: «Бедная. Это лечится, но ты сопротивляешься».
Она усмехнулась.
Потом открыла сообщение от матери: фото пирога и подпись: «Оставила тебе кусок в морозилке. Приедешь — разогрею».
Изабо долго смотрела на это фото.
Слишком долго.
Потом заблокировала экран.
На следующий день она выехала в сторону поместья-отеля, который официально назывался «Maison d’Izabeau». Дом Изабо. Название было красивое, чуть старомодное, с мягким привкусом семейной легенды. Отель находился в стороне от крупных дорог, в зелёной долине между холмами, где виноградники спускались к реке аккуратными рядами, а маленькие деревни цеплялись за склоны светлыми каменными домами.
Навигатор дважды пытался отправить её в поле.
Французская провинция умела быть романтичной до тех пор, пока не требовалось найти конкретный поворот.
К полудню дорога стала уже. Асфальт сменился старой мощёной подъездной аллеей. По обе стороны тянулись липы, их кроны смыкались наверху, пропуская солнце пятнами. В конце аллеи показался дом.
Изабо притормозила.
И на несколько секунд забыла профессионально раздражаться.
Поместье было прекрасно.
Не идеально.
Не глянцево.
Именно прекрасно.
Двухэтажное каменное здание с высокой крышей, светлыми стенами, потемневшими от времени карнизами, широким крыльцом и центральной лестницей, которая поднималась к парадному входу мягкой дугой. На фасаде вились розы. Старые окна отражали небо. Слева виднелся флигель, справа — заросший сад, за ним — конюшни и длинная хозяйственная постройка. Всё это выглядело так, будто дом много лет терпел людей, которые пытались сделать из него «премиальный исторический объект», и молча ждал кого-то с мозгами.
— Ну здравствуй, — пробормотала Изабо. — Посмотрим, сколько денег ты уже съел.
У входа её встречал владелец отеля, месье Арман Делатур, худой, элегантный мужчина с мягкими руками и тревожной улыбкой коллекционера, который унаследовал замок, но не инструкцию по применению.
— Мадам Лавальер, добро пожаловать в Дом Изабо.
— Благодарю.
— Это место с удивительной историей. Род Лавальер владел им почти два века. Потом революции, войны, смена хозяев… В архивах сохранились упоминания о юной мадемуазель Изабо Лавальер, последней наследнице старой линии.
Изабо остановилась.
— Простите, как её звали?
— Изабо Лавальер. Забавное совпадение, правда?
Он засмеялся.
Ей почему-то не стало смешно.
— Очень.
— Говорят, она была странной девушкой. Замкнутой. Не слишком красивой, но хорошо воспитанной. После смерти родителей поместье пришло в упадок. Дальше сведения обрываются.
— Удобно для маркетинга.
— Простите?
— Загадочная наследница, исчезнувшие документы, старое поместье. Туристы любят недосказанность. Особенно если она включена в стоимость номера.
Месье Делатур снова засмеялся, на этот раз неуверенно.
Они вошли внутрь.
Холл был большим, прохладным и неудачно оформленным. Кто-то попытался создать «роскошную историческую атмосферу» и в результате устроил бархатное преступление. Тяжёлые шторы цвета старого бордо душили окна. На стенах висели копии портретов в чрезмерно золотых рамах. В углу стоял столик с рекламными буклетами, на котором пылилась искусственная роза. Воздух пах воском, старым деревом и дорогим ароматом, которым явно пытались перебить сырость.
Изабо медленно вдохнула.
— У вас хорошее здание.
Делатур просиял.
— Спасибо.
— И очень плохое представление о том, как с ним обращаться.
Он погас.
Работа началась.
Она осмотрела кухню, где прекрасная плита соседствовала с бессмысленным расположением рабочих поверхностей. Проверила номера: где-то кровати стояли так, что гость первым делом видел не окно, а шкаф; где-то шторы съедали половину света; где-то ванная была роскошной, но полотенца лежали так далеко, будто ими нужно было любоваться с расстояния. Она заглянула в прачечную, в подвал, в бывшие конюшни, которые давно можно было превратить в маленький спа-комплекс или зал для завтраков, если бы у владельца хватило смелости и здравого смысла.
— У вас не отель, — сказала она ближе к вечеру, когда они поднялись на второй этаж. — У вас музей, который притворяется местом для сна.
— Но гости едут именно за историей.
— Гости едут за историей, но спать хотят на хорошем матрасе. Это тонкая грань, месье Делатур. Примерно как между благородной стариной и пылью покойной тётушки.
Он устало потёр переносицу.
— Вы всегда так говорите?
— Нет. Иногда я молчу. Обычно это хуже.
Они остановились у старой деревянной лестницы, ведущей на небольшую галерею над холлом. Перила были резные, тёмные, красивые. Слишком красивые, чтобы кто-то за последние годы всерьёз проверил их крепление.
Изабо положила ладонь на дерево.
Оно было сухим и гладким.
И чуть подалось.
Она нахмурилась.
— Когда последний раз проверяли лестничные ограждения?
Делатур замялся.
— У нас был осмотр…
— Когда?
— Кажется, весной.
— Какой весной?
— Прошлой.
Изабо медленно повернула к нему голову.
— Месье Делатур, я сейчас скажу фразу, которую вам стоит вышить на подушке: историческое дерево не становится прочнее от того, что оно историческое.
Он сделал шаг к ней.
— Осторожно, мадам…
Слишком поздно.
Раздался звук.
Неправильный.
Короткий.
Сухой.
Как ломается косточка в старом веере.
Перила ушли из-под руки.
Мир качнулся.
Изабо успела увидеть лицо Делатура, вытянутое от ужаса, золотую раму на стене, светлое пятно окна, край своей бежевой манжеты.
Потом воздух ударил в спину.
Она падала.
И в этот короткий, невозможный миг у неё не было ни великих мыслей, ни воспоминаний всей жизни, ни красивого раскаяния.
Только злость.
Чистая, яркая, почти возмутительная.
«Ну конечно. Перила. Как банально.»
Удар.
Темнота.
Нет.
Не темнота.
Сначала был звук.
Кто-то говорил слишком быстро.
Очень быстро.
Слова сыпались рядом, как горох по каменному полу.
Потом пришёл холод.
Он лежал под её спиной, впивался в лопатки, в затылок, в локти. Пол был твёрдый, неровный, пах пылью, сыростью, старым воском и чем-то кислым, давно не проветренным. Где-то капала вода. Далеко хлопала створка окна. Сквозняк коснулся лица, и кожа покрылась мурашками.
Изабо попыталась открыть глаза.
Получилось не сразу.
Сначала мир был мутным, серым, расплывчатым. Потом в нём возникло лицо.
Чумазое.
Веснушчатое.
С встрёпанными тёмно-русыми волосами, выбившимися из-под старого платка.
Девушка.
Лет шестнадцать, может семнадцать.
Худая, острая, с большими глазами и выражением человека, который одновременно перепуган, любопытен и уже готов что-нибудь украсть, если ситуация позволит.
— Мадемуазель? Эй… мадемуазель, вы меня слышите? Только не умирайте, ладно? Мне потом скажут, что это я вас добила, а я вас даже не трогала. Ну почти не трогала. Я только проверить хотела, живы вы или нет. Вы живы?
Изабо смотрела на неё.
Медленно.
Очень медленно.
За спиной девочки поднималась лестница.
Не та.
Похожая.
Но не та.
Каменный холл был темнее. Беднее. Страшнее. Никаких золотых рам, никакого аромата для богатых туристов, никаких аккуратных буклетов на столике. Стены облуплены. В углу валялся обломок дерева. Над головой висела паутина. Окна были грязными, в щели дул ветер. Где-то пахло давно погасшим камином.
Изабо хотела сесть.
Тело отказалось.
Хотела спросить, где месье Делатур.
Губы дрогнули.
Звука почти не вышло.
Только сиплый, чужой выдох.
Девушка наклонилась ниже.
— Ой. Вы говорить не можете? Это плохо. Хотя, может, и хорошо. Когда вы говорите, все обычно плачут. Ну… не все. Только кухарка. И старый Жиль. И тот мальчишка, который разбил розовую вазу. Хотя ваза была страшная, как смертный грех в кружевах.
Розовую?
Изабо моргнула.
Девушка схватила её за руку.
— Не закрывайте глаза! Я слышала, если после удара закрыть глаза, можно умереть. Или уснуть. Или стать дурой. Не знаю точно, у нас в приюте все говорят разное, но вы лучше не проверяйте.
Приют.
Лестница.
Поместье.
Изабо попыталась поднять пальцы. Рука слушалась плохо. На запястье была не её тонкая современная цепочка, а бледная кожа, чужая, молодая, с маленькой царапиной возле большого пальца.
Она смотрела на эту руку и не понимала.
Нет.
Понимала.
Где-то глубоко, под болью, под страхом, под невозможностью говорить, уже поднималось ледяное знание.
Так не бывает.
Значит, бывает.
Она снова перевела взгляд на лестницу.
На сломанные перила.
На девчонку, которая продолжала что-то тараторить, пытаясь подсунуть ей под голову свернутую тряпку.
И в голове, среди шума, боли и ужаса, вспыхнула первая ясная мысль.
Совсем не благородная.
Совсем не возвышенная.
Очень её.
«Если это загробная жизнь… у них отвратительный сервис.»