Второй шанс. 30 лет спустя

ПРОЛОГ

Она

Я стою у огромного панорамного окна в зале ожидания бизнес-класса, и за моей спиной — весь мир. Точнее, его мутная, серая версия. За стеклом дождь хлещет по взлетной полосе такими густыми струями, будто небо решило выплакать все слезы, что я копила последние десять лет. Самолеты ползут по бетонке, тяжелые, набрякшие влагой, похожие на уставших железных зверей. В динамике женский голос с идеальной картавостью объявляет задержку рейса на два часа.

Два часа свободы. Или два часа пытки.

Я поправляю шарф на шее — кашемир, мягкий, дорогой, подарок мужа на прошлое восьмое марта. Тогда он еще дарил подарки. Сейчас он дарит только молчание и запах чужих духов, который въелся в подголовник его автомобиля. Я знаю этот запах. Молодой. Цветочно-приторный. Тот самый, который выбрасывает тебя из колеи, когда ты просто хочешь открыть бардачок за забытыми солнцезащитными очками.

Мне сорок четыре. Я архитектор, и в моем портфолио — жилые комплексы, которые изменили силуэт моего города. Люди живут в домах, которые придумала я, спят в спальнях, где расчёт освещения делала моя рука. Я умею создавать красоту и уют для других. Для себя — нет. В моей собственной квартире — огромной, стерильной, как операционная — нет ни одной моей любимой картины на стенах. Только дизайнерский ремонт, за который я заплатила, чтобы заполнить пустоту.

Я устала. Господи, как же я устала.

Пальцы машинально теребят край пластикового стаканчика с остывшим американо. Горький, терпкий, абсолютно безвкусный. Как моя жизнь последние полгода. Я смотрю на свое отражение в темном стекле — размытый силуэт женщины, которая пытается выглядеть так, будто у нее все под контролем. Темные волосы с благородной сединой у висков, которую я тщательно закрашиваю, но пряди все равно выбиваются непослушными локонами. Глаза — серые, с зеленым отливом, те самые, что когда-то считались "ведьмиными". Мальчишки в школе дразнили, а мама говорила: "Диночка, в твоих глазах целое море".

Сейчас в этом море — шторм, который никто не видит.

Я сжимаю телефон, экран залит светом. Сообщение от мужа. Максим. Он всегда пишет сухо, по делу, даже когда речь идет о крушении пятнадцати лет брака.

"Дина, я завтра заеду за вещами. Надеюсь, ты не против. Мы могли бы поговорить как взрослые люди. Без истерик. Мне бы не хотелось делить бизнес через суд".

Без истерик. Он просит меня не истерить. Он, который два года трахал свою двадцатипятилетнюю ассистентку в своем же кабинете, пока я проектировала их детскую спальню (мы планировали ребенка, но не срослось). Он просит меня быть взрослой.

Мои пальцы сжимаются так, что костяшки белеют. Я не плачу. Я разучилась плакать по-настоящему. Есть только эта сухая, выматывающая боль в груди, которая не выходит наружу слезами. Она просто сидит там, под ребрами, сворачивается калачиком и ждет, когда я сломаюсь.

"Хорошо, Максим. Вещи соберу. Ключи оставлю у консьержа", — печатаю я. И добавляю, уже с какой-то злой издевкой над собой: "Приятного полета".

Смешно. Я лечу в командировку в Париж — город любви. Иронично, да? Архитектурный форум, куда меня послали, чтобы отвлечься. Коллеги шепчутся за моей спиной: "Бедная Дина, муж бросил, вон, уезжает из города". Они не знают, что на самом деле я сбегаю. Я сбегаю от их жалостливых взглядов, от запаха чужих духов в машине, от пустоты в огромной постели, где я перестала просыпаться по ночам в холодном поту, проверяя, рядом ли Максим.

Он давно был не рядом.

Я поднимаю голову и замечаю, как в витрине дорогого бутика отражается мужской силуэт. Высокий. Широкие плечи, которые даже под пиджаком выглядят мощно, атлетично. Седые виски, аккуратная короткая стрижка. Он стоит в трех метрах от меня, говорит по телефону, резко, с металлом в голосе. Срывается на крик, но сдерживается, прикрывая микрофон ладонью.

Я отворачиваюсь. Мужчины в моей жизни перестали быть объектами интереса. Я уже не смотрю на них. Я смотрю сквозь.

Но что-то заставляет меня обернуться снова.

Он делает шаг вперед, к стойке регистрации, и на секунду его лицо попадает в полосу света. Я вижу жесткие скулы, четкую линию челюсти, хмурые брови, сросшиеся на переносице. И этот взгляд — тяжелый, оценивающий, хищный. Взгляд человека, который привык брать свое.

Я застываю.

Сердце делает кульбит. Такой глупый, подростковый кульбит, от которого у меня перехватывает дыхание. Я даже смеюсь мысленно над собой: "Дина, тебе сорок четыре, не смей". Но смех застревает в горле, потому что в следующую секунду он поворачивается.

И наши взгляды встречаются.

Тридцать лет. Тридцать грёбаных лет я не видела эти глаза. Серые, стальные, с желтыми искрами в глубине. Глаза, которые я рисовала в своем дневнике в четырнадцать лет, обводя их сердечками и подписывая: "К. — мой принц".

Константин.

Мое детство. Моя самая глупая и самая сладкая мечта. Друг моего старшего брата. Тот, кто называл меня "малявкой" и трепал по голове, когда я, краснея до корней волос, протягивала ему чай. Тот, кто купался голым по пояс в речке, и я, проклятая дурочка, подглядывала за ним из кустов малины, закусывая губу до крови.

Ему тогда было двадцать девять. Мне — четырнадцать. Он был богом. Грубым, небрежным, пахнущим табаком и мужским потом. Он не видел во мне женщину. Для него я была "сестренкой", мелкой, нелепой девчонкой с косичками.