Второй шанс дл первого чувства

ГЛАВА 1. ТЕ, КТО ПРАВИТ, И ТЕ, КТО ЖДЁТ

В спальне Хван Со И всегда темно. Шторы из тяжёлого шёлка — цвета слоновой кости, заказанные матерью в Милане — не пропускают свет даже в самый яркий полдень. Но сегодня, в конце февраля, когда сеульское небо висит серой ватой, они и не пытаются.

Со И открывает глаза за минуту до будильника. Это выработанный рефлекс — за семнадцать лет тело научилось просыпаться раньше, чем совесть.

Она лежит на спине, глядя в потолок. Белый. Идеально белый. Как её жизнь на первый взгляд. За стеной — голос матери. Хван Со Ён разговаривает с кем-то из PR-отдела. Голос ровный, деловой, без единой тёплой ноты. Со И знает этот утренний ритуал наизусть.

Она садится на кровати. Простыни — тысяча нитей на дюйм, шёлк, прохладный и скользкий — сползают с её плеч. Волосы падают на спину — длинные, чёрные, идеально прямые. Мать проверяет их каждую субботу. Как будто волосы могут испортить репутацию семьи, которая владеет половиной электронной промышленности страны.

Она встаёт. Босиком идёт в ванную. Мраморный пол холодный — специально. Мать считает, что холод бодрит и дисциплинирует.

Весы показывают 48,3. Вчера было 48,1.

Она смотрит на зелёные цифры. Двести граммов. Мать заметит. Мать всегда замечает. В прошлый раз, когда она набрала полкило, мать отменила её любимый десерт на месяц и добавила час балета каждый день.

Завтрака не будет.

Сегодня — тоже.

—

Чёрный Mercedes ждёт у подъезда ровно в 8:00. Шофёр в белых перчатках открывает дверь прежде, чем Со И успевает подойти. Охранник кланяется так низко, что его коротко стриженный затылок розовеет на холодном ветру.

Она садится в машину. Смотрит в окно. Сеул течёт мимо: небоскрёбы Каннама, бутики, люди в пальто с поднятыми воротниками. У них есть жизнь, в которой нет строгости и материнского контроля.

Она достаёт телефон.

Ха Джин: «Королева, не проспи. Сегодня заседание по фестивалю. PS: я принёс тебе пирожные».

Уголки её рта поднимаются вверх, формируя улыбку. Она пишет ответ тут же: «Я не как некоторые — играю до полуночи в компьютерном клубе, так что не опаздывай, обезьяна Джин».

Джу Хёк: «Я на заседании комитета. Приду позже. Не начинайте без меня».

Она перечитывает его сообщение три раза. Пытается угадать интонацию. Палец зависает над клавиатурой. «Хорошо» — слишком холодно. «Жду» — слишком откровенно. Она стирает всё. Отправляет пустую строку.

Он поймёт. Он всегда понимает.

—

Школа «Хансон» стоит в центре Каннама, между двумя небоскрёбами, которые принадлежат семье Хван. Не просто спонсируются — принадлежат. Полностью. На воротах — золотая табличка с именами основателей. Фамилия Хван — первая.

Mercedes останавливается у главного входа. Со И ставит ногу на асфальт — и мир замирает на секунду.

Учителя выпрямляют спины. Ученики всех классов замолкают на полуслове. Кто-то шепчет: «Президент идёт».

Она идёт. Не оборачивается. Ей незачем проверять, смотрят ли на неё — она знает, что смотрят. Всегда.

В коридоре учитель математики, пожилой мужчина с сединой в бороде, прижимает руки по швам и кланяется.

— Доброе утро, Хван Со И.

— Доброе утро, учитель Пак.

Она не сбавляет шаг. Он посторонился сам.

—

Кабинет студсовета на втором этаже. Дверь из матового стекла с золотым тиснением. Внутри пахнет деревом и цветами — каждое утро свежие орхидеи. Она не просила. Они сами «догадались».

Она садится в кресло, смотрит в окно. Там — парк сакуры. Пятьдесят деревьев, посаженных её прадедом. Сейчас они стоят голыми, чёрными, похожими на застывших монахов. Но через неделю, может, через две, они взорвутся розовым цветом.

Каждый год она смотрит на это цветение, и каждый раз внутри что-то сжимается. Она не знает, что именно. Грусть. Или предчувствие. Или память о дне, который она давно забыла.

Но кто-то другой помнит его до сих пор.

—

Парк сакуры пустеет к концу второго урока. Со И выходит на аллею, садится на скамейку под самым старым деревом. Ствол в два обхвата, кора потрескалась. Она проводит пальцами по коре и думает о том, что это дерево видело четыре поколения Хван. И ни одно из них не было счастливым.

— Опять учитель Ким? — раздаётся голос сбоку.

Ха Джин выходит из-за дерева. Форма на нём сидит небрежно — галстук ослаблен, ворот расстёгнут. Волосы взлохмачены. Он садится рядом.

— Слышал, как он к тебе прицепился.

— Не прицеплялся. Просто сделал замечание.

— Твоё сочинение было лучшим. Я попросил старосту показать.

Он вытаскивает из кармана маленькую коробочку. Протягивает ей. Внутри — два пирожных с красной фасолью. Её любимые.

— Ты заезжал в «Пандо»? — спрашивает она.

— По пути.

— Эй, эта пекарня находится вообще в другой стороне.

— Я сделал крюк.

Она смотрит на пирожные. Потом на него. В его глазах — то самое выражение, которое она научилась распознавать за пятнадцать лет. Тёплое. Терпеливое. Обречённое.

— Спасибо, — говорит она тихо.

— Не за что.

Он смотрит на неё. Не отводит взгляд. Долго. Нежно и с невероятной теплотой. Так он смотрит последние пятнадцать лет. С тех пор как они впервые встретились.

Она знает этот взгляд. Нельзя не заметить, когда тебя любят так — беззащитно, открыто, без надежды на ответ. Она делает вид, что не понимает. Потому что если признать вслух, придётся отвечать. А ответа нет.

— Ха Джин.

— Мм?

— Ты... ты хороший друг.

Он замирает на секунду. Потом улыбается — той улыбкой, которая не доходит до глаз.

— Знаю. Я лучший.

—

Заседание студсовета начинается в три часа. Длинный стол из чёрного дуба, портреты основателей на стенах. Со И во главе. Вице-президент справа. Секретарь слева. Ха Джин через три места. Джу Хёк — в конце стола, у окна.

Она видит его сразу. Он сидит, откинувшись на спинку стула, смотрит в окно. Не на неё.

Казначей докладывает о бюджете фестиваля. Говорит, что приглашение профессиональной балетной труппы — идея Со И — слишком дорого.