Второй шанс для мачехи-визажиста

Глава 5. Зима

Мирослава подняла на незнакомца заискивающий взгляд и мягко улыбнулась — так, как обычно улыбалась клиенткам, которым нужно было придать уверенности.

— Кажется, мы с вами не с того начали, — с притворным смущением захлопала она ресницами. — Меня зовут Мирослава. Для вас — просто Мира. А как мне можно к вам обращаться?

Впервые столкнувшись с таким агрессивным дружелюбием, мужчина от неожиданности закашлялся.

— Зима, — наконец произнес он.

— Как? — Мирославе показалось, что она ослышалась.

— Зима, — раздраженно повторил незнакомец.

— Необычно, — улыбнулась девушка.

— Чего тут необычного? — буркнул он про себя. — Родился посередь зимы, в самую стужу, мать еле отходили. Так и назвали — Зима.

Выслушав его объяснения, Мирослава пришла к выводу, что в этом времени с именами сильно не заморачивались. Что видели, о том и пели. Однако в данном конкретном случае попали в самую точку. Имя ему подходило. Такой же с виду холодный, нелюдимый, но при этом невольно притягивающий взгляд.

Мирослава всегда считала себя ценителем красоты. В обычной жизни ее привлекали худощавые ровесники с утонченными чертами. Но этот мужчина был старше, с внушительной фигурой, от которой волнами исходила грубая мужская сила… Рядом с таким — как пишут в любовных романах — неосознанно чувствуешь себя слабой и беззащитной.

— Зима, — словно смакуя на языке, произнесла она его имя. — Спасибо, что приютил и заступился за меня. Я… кажется, сильно ударилась головой и теперь ничего о себе не помню. Кто я, откуда — не знаю. Очнулась, когда меня уже продали тем торговцам людьми.

Девушка помедлила, подбирая слова.

— Мне сейчас… некуда идти. Если ты не против… могу я остаться? Буду помогать по хозяйству. Отработаю каждую крошку хлеба…

Внешне Зима остался невозмутим, но внутри изрядно удивился. Он-то уже решил, что эта странная девица, очнувшись, сразу рванет прочь из его убогой избёнки. А она просится остаться.

Он нахмурился. Взгляд сделался колким:

— Ты вообще понимаешь, что значит для незамужней девки жить в доме одинокого мужика? — недобро усмехнулся Зима. — Кем ты тут считаться хочешь? Работницей? Так их к вечеру со двора гонят. Или хозяйкой? Тогда речь иная.

Мирослава нахмурилась. Когда до нее наконец дошел смысл его слов, по спине пробежал холодок.

Это же не современный мир с вольными взглядами на сожительство. Здесь правили иные порядки. Патриархальный уклад. Если живешь в одном доме с мужчиной — в глазах других, ты его женщина.

От Зимы не укрылась работа ее мысли. Лица за слоем грязи и темной пакли на голове толком не разглядеть. Зато глазища — большие, ярко-синие, как летнее небо, с лисьим загибом у внешних уголков — были очень живыми. В них попеременно мелькали страх, негодование, расчет, пока наконец не пришло упрямое принятие.

Ему не нужна была жена. Одна беда уже в жизни случилась, и хватит. Но за Крохом надобно приглядывать, печь топить, готовить, дом хоть как-то вести. А он целыми днями на охоте — не поспеть. Брать кого из окрестных деревень… да кто с его «Навьей меткой» за него пойдёт?

Слухи разошлись далече. Девки сторонились, как прокаженного. А эта, видно, не местная. Не пугается его, улыбается доверчиво, говорит ласково.

Взгляд Зимы стал более пристальным, оценивающим. Худющая, грязная, вонючая, но в глазах горит огонь. Такую легко не сломить.

Мирослава решительно встретила его взгляд и твердо кивнула.

— Я все понимаю, но у меня нет выбора. Либо остаться с тобой, либо замерзнуть на улице. Пожалуйста, не прогоняй меня. Я очень работящая. Буду делать… все что нужно.

Зима долго молча смотрел на нее, будто мысленно взвешивал каждое слово.

— Оставайся. Токмо… ты и сама видишь, какое тут житьё-бытьё. Хлеб пополам с мякиной, тепло — от печи. Хороших дней не обещаю.

— Спасибо большое. Меня все устраивает, — поспешила заверить его Мирослава и улыбнулась чуть шире, чувствуя, как камень свалился с души.

— Будь по сему, — коротко кивнул он. — Завтра в храм пойдем.

— Зачем? — удивленно захлопала глазами девушка.

— Венчаться, — бросил с усмешкой Зима и, развернувшись, направился в хозяйственный угол, скрытый от спального места свисавшей с потолка тряпицей.