Второй шанс для мачехи-визажиста

Глава 11. Вытянуть последнее

Старухе жгло сердце, как хотелось выговорить Зиме за вольный поступок. Но человек уже здесь, смысла корить нет. Да и при чужачке принижать сына — не дело. Проглотив, будто горькую полынь, крутившиеся на языке слова, она наконец вспомнила, зачем пришла.

Опустив голову, бабка Радомира вдруг замялась, не находя в себе сил начать разговор. В избе повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь завыванием метели за окном. Заметив странное поведение матери, Зима нахмурился.

— Матушка… дело у тебя какое?

Старуха выдохнула с облегчением: раз сам спрашивает, чего молчать?

— Есть, сынок… Осмелюсь потревожить. — Бросив быстрый взгляд на сидящую напротив Мирославу, бабка Радомира, стиснув натруженные пальцы, выдавила: — У Богди, брата твово меньшого, беда. Крыша у нас течь дала, пришлось в долги влезть. Туго им со Снежкой ныне. Кровельщик лютует, денег требует. Вот и заслали меня спросить, не найдётся ли у тебя ещё сребра ему заплатить? Больно докучает. Грозится посаднику нажаловаться…

Закончив речь, старуха потупилась, не решаясь смотреть сыну в лицо.

На самом деле всё было куда прозаичнее и непригляднее: младший сын со снохой, прослышав про новую жёнку Зимы, решили, что коль старший братец лишний рот взялся кормить, значит деньга у него водится немалая. Просто прячет. Пожалели, что в прошлый раз мало попросили, и теперь, через мать, хотели вытянуть ещё.

В голосе Зимы, до этого мягком и спокойном, появились стальные нотки.

— Матушка, я отдал брату и снохе всё, что у меня имелось.

Бабка Радомира слегка покраснела, потёрла ладони о колени:

— Зимка… ты так долго был у князя на службе. Кабы Богдя со Снежей не приглядывали за Крохом, выжил бы он? Столько лет они помогали, и ты помоги…

Её слова заставили Зиму вспомнить, каким он, вернувшись несколько дней назад со службы, увидел сына: тонким, как тростинка, бледным, запуганным, молчаливым, одетым по зиме так худо, что смотреть больно. Зато у младшего брата двое ребятишек того же почти возраста — пухлые, румяные, в новеньких кафтанах.

Лицо Зимы потемнело, губы сжались в тонкую белую полоску. Внутри снова взметнулась холодная ярость. Деревянная миска со стуком опустилась на стол. Крох вздрогнул и ещё крепче вцепился пальчиками в столешницу. Мирослава придвинулась к малышу и принялась успокаивающе гладить ему спинку.

Заметив, что ребёнок испугался, мужчина заставил себя выдохнуть и разжать кулаки. Взглянув на мать так, что та аж съёжилась, он с усилием, будто каждое слово давило на грудь, произнёс:

— Матушка, отходное моё за полученное увечье было ровенно двадцать сребреников. Одиннадцать я отдал Богде. На оставшиеся избу эту купил. Более ничего у меня не имеется. Кормимся токмо с охоты.

Бабке Радомире стало и горько, и стыдно. Не то чтобы не чувствовала она вины.
В те годы, когда князь дружину собирал, с каждого двора мужика требовали — а не дашь, плати десять сребреников.

Семья пожалела денег и выставила вперёд старшего из сыновей — Зиму. Прошло время, и вот тот вернулся с «навьей меткой», да молвой чёрной обложенный. В доме держать его не могли — боязно было, да и злые языки не унимались. Пришлось ему с Крохом уходить неведомо куда, жизнь с азов начинать.

Знала она: как мать — виновата перед ним. Да что ж поделать? Нынче в доме всем заправлял младший сын. Ей ещё на его хлебе доживать, да молиться, кабы в тяжкие времена не выгнал. Против него она не могла пойти.

От этих мыслей в груди старухи стало так тесно, что усидеть не было мочи. Неловко поднявшись, она заковыляла к выходу.

— Ладно, поняла я. Тогда… пойду.

Она ушла быстро, не оглядываясь. Зима провожать не стал. Сел на лавку и, ни на кого не глядя, придвинул к себе миску с остатками каши.

Мирослава из их короткого разговора уловила главное: Зима много лет был вдали от дома, на службе у князя, пока Крох воспитывался — если это можно так назвать — в семье его младшего брата. Вернулся недавно — видимо, по причине некой травмы или болезни. Отец-одиночка, вынужденный начать жизнь с чистого листа. А теперь родня пытается вытянуть из него последнее.

Многие детали оставались неясными, но расспрашивать девушка не стала. Тема уж больно щекотливая. Поживут немного — может, тогда он ей доверится и сам расскажет.