Второй шанс магическому миру

1 Глава: Падение

Я проснулась от боли.

Не острой и не внезапной, а тупой, вязкой, разлитой по затылку тяжёлой волной, как будто чья-то рука методично, с равнодушной силой, долго и упрямо вдавливала мою голову во что-то шершавое и неровное. Боль была настолько плотной и материальной, что казалось, ею можно дышать — каждый вдох приносил с собой её тяжёлый, сладковато-металлический привкус.

Первым порывом, животным и неконтролируемым, было завыть. Не заплакать, не застонать, а именно завыть, изглуби, как раненый зверь, которому переломили кость. Но звук застрял где-то в горле, задавленный внезапно проснувшимся, холодным, взрослым инстинктом выживания. Сначала — понять. Потом — бояться. Сначала — оценить угрозу. Потом уже — позволить себе реакцию.

Я не знала, где я. А значит, тишина была моим лучшим щитом. Я медленно, преодолевая сопротивление век, будто они слиплись не от сна, а от той самой боли, приоткрыла глаза.

Мир оказался перевёрнутым и странно низким. Земля лежала слишком близко, её фактура — пыльная, усыпанная мелкими камешками и травинками — виделась с неестественной чёткостью. Небо же, наоборот, съежилось до узкой, кривой полоски где-то сбоку. И передо мной, заслоняя этот клочок неба, стоял он.

Мальчик. Грязный. Не просто испачканный, а пропитанный грязью насквозь, будто она была не слоем на коже, а его естественным состоянием. Пряди волос, цвета неопределимого под коркой пыли и сала, слиплись и свисали на лоб. Одежда — грубая, мешковатая, разорванная в нескольких местах — висела на нём, источая тяжёлый, сложный запах: пот, старая плесень, что-то кислое, забродившее. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было ни удивления, ни даже злорадства. Только привычная, холодная, как лезвие тупого ножа, злость. Злость, направленная конкретно на меня, как на предмет, который опять оказался не на своём месте, опять мешается.

Я не сразу поняла, что именно в этой картине было самым страшным. Потом до меня дошло: он ждал. Он наслаждался паузой, тем мгновением, когда я должна была прийти в себя, осознать боль, страх, его присутствие — и сломаться. Заплакать, завопить, затрястись. Его терпение было частью издевательства.

— Вставай, шавка, — бросил он. Голос был хриплым, необработанным, с явной, отточенной на ком-то насмешкой. — Чего разлеглась, как барыня?

Я молчала. Не из гордости и не из смелости. Про потому, что мой язык, мой разум, всё ещё пытались нащупать почву в этой новой, чудовищной реальности. И потому, что из глубины, откуда пришёл тот холодный инстинкт, прозвучал ясный, безэмоциональный сигнал: любая реакция — слеза, крик, даже попытка что-то сказать — будет топливом для него. Это его игра, его правила, и единственный способ не проиграть сразу — не начать играть.

Он нахмурился. Его взгляд, буравящий меня, задержался чуть дольше, чем обычно. Видимо, сценарий давал сбой. Потом он лишь фыркнул, коротко и презрительно, развернулся на грубом каблуке и ушёл, оставив после себя не просто тишину, а тяжёлое, давящее вакуумное пространство, где только теперь отозвалась во мне вся гамма ощущений: боль, страх, полная дезориентация.

Я лежала ещё несколько бесконечных секунд, не двигаясь, прислушиваясь к стуку собственного сердца в висках — он сливался с пульсацией в затылке. Потом, осторожно, словно боялась разбудить что-то ещё, позволила глазам скользнуть по округе.

Я лежала на крыльце. Не на веранде, не на террасе — на старом, покосившемся, прогнившем в нескольких местах крыльце деревянной лачуги. Доски подо мной были шершавыми, с занозами. Сама лачуга выглядела так, будто её не строили, а она сама выросла из земли, как гриб-поганка — кривая, с просевшей крышей, с одним тусклым окошком, больше похожим на бойницу. Вокруг — не сад, не двор, а просто дикое, неухоженное пространство, захваченное буйными зарослями, кривыми деревьями, будто сама природа здесь сдалась и позволила всему расти как попало. Место заброшенности, тотального равнодушия.

Я попыталась приподняться на локтях. И мир перевернулся во второй раз, на сей раз внутренне. Тело было… неправильным. Слишком лёгким, слишком хрупким, его пропорции и вес не соответствовали ожиданиям моего мозга. Движения были неуклюжими, с запаздыванием, будто я управляла сложной марионеткой по плохой связи. В ужасе я подняла руку перед лицом. Маленькая, грязная, с тонкими, детскими пальцами и синяком на запястье. Детская рука.

Паника накатила мгновенно, горячей, слепой волной, сжимая горло, заставляя сердце биться с бешеной частотой. Я не здесь. Я не это. Это невозможно.

И так же мгновенно, с усилием, почти физическим, я её подавила. Загнала обратно, в самый тёмный угол, и навалила сверху груз холодной логики.

Стоп.

Варианта, по сути, три. Это сон настолько реалистичный, что граничит с кошмаром. Это галлюцинация, вызванная чем-то очень плохим. Или… да, тот самый дурацкий, невозможный, книжный сценарий, в который я никогда не верила. Попаданец. Смешно. Даже иронично, если бы не одно огромное, чёрное «но». Если они — кто бы они здесь ни были — поймут, что я не та, кем должна быть… меня убьют. Тот мальчик… он уже сделал это однажды. Я была в этом уверена с леденящей душу ясностью. Я здесь, в этом теле, значит, его прежняя хозяйка мертва. И судя по тупой, распирающей боли в затылке, убил её именно он. Удар. Толчок. Падение. Больше ничего не нужно было знать.

Нужно было встать. Сейчас. Пока он не вернулся, не решил, что первая попытка не удалась и стоит повторить.

Подняться было мучительно. Ноги, маленькие и слабые, дрожали и плохо слушались. Каждый шаг отдавался эхом в раскалённой голове. Я, пошатываясь, доплелась до двери — грубой, некрашеной, с щелью вместо порога — и толкнула её.

Внутри было… ещё безрадостнее. Если снаружи царило равнодушие природы, то здесь воцарялось активное запустение, сдобренное человеческим пренебрежением. Грязь на полу была не просто пылью, а наслоением жира, земли и чего-то неопознанного. Стол был покрыт коркой засохших пятен, посуда в раковине (вернее, в жестяном тазу) выглядела так, будто в ней уже зародилась новая, враждебная цивилизация. Одежда, тряпки, какие-то обломки валялись повсюду, создавая ощущение не жилья, а стихийной свалки, на которую иногда приходят ночевать. Воздух был спёртым, тяжёлым, с явными нотами плесени и немытого тела.