Второй шанс магическому миру

2 Глава: Шанс на свободу

Прошло 6 лет

7 июля 1918 год

Прошло шесть долгих лет. Шесть лет, каждый из которых был похож на предыдущий, словно кто-то заколдовал время, лишив его права на течение и перемены. Седьмого июля 1918 года я проснулась от привычного чувства тяжести под рёбрами — будто внутри лежал холодный, неровный камень, который за ночь не растворился, а лишь стал ещё массивнее. Утро начиналось с ритуала, отлаженного до автоматизма: резкий подъем, аккуратное заправление постели, чтобы ни одной складки не выдавало лишних мыслей, утренний туалет ледяной водой, которая не столько освежала, сколько возвращала в реальность. Потом — гостиная, пропахшая вчерашним виски и кислым потом, с разбросанными пустыми бутылками и пепельницей, переполненной окурками. Уборка была безмолвным диалогом с отцом, который ещё спал за стенкой, диалогом, где я всегда проигрывала, потому что само мое присутствие здесь было ошибкой, которую приходилось ежедневно исправлять.

Потом огород, жёсткая земля под ногтями, запах влажной почвы и зелени, который казался единственным честным запахом в этом доме. И наконец — кухня, расчёт времени так, чтобы к моменту, когда тяжёлые шаги отца раздадутся на лестнице, каша уже дымилась бы в мисках, а чай был заварен ровной крепости. Малейшее опоздание, малейший сбой в этом механизме выживания вызывал гроздья крика, тяжёлого, как град, и такого же холодного. И так — каждый день. Исключения были настолько редки, что о них забываешь, как о снах, и в итоге начинаешь верить, что и не было их вовсе, просто твой разум, пытаясь спастись, выдумывал просветы в этом плотном сером пологе будней.

Сегодня, закончив с огородом, я планировала снова уйти в лес, к той самой заброшенной лесной хижине, что стала моей тайной крепостью. Там, в пыльных лучах света, пробивающихся сквозь щели в досках, можно было пытаться приручить то, что отец с презрением называл «беспалочковой магией ошибки». Волшебную палочку мне, разумеется, никогда не купят — этот отказ прозвучал пять лет назад, чётко и окончательно, как приговор. «Ошибка природы, позорящая кровь», — сказал тогда отец, и в его глазах не было злости, лишь холодное, леденящее душу равнодушие, которое было страшнее любой ярости. Но магия была во мне, дикая, неуклюжая, порой болезненная, как спазм, и отказываться от неё я не собиралась.

Проблема была в знаниях. В прошлой жизни я не была фанаткой «Гарри Поттера», мир магов для меня ограничивался ежегодными рождественскими показами фильмов по телевизору, попкорном и тёплым пледом. Из всего того великолепия в памяти отпечатались жалкие крохи: «Люмос», «Нокс», «Вингардиум Левиоса» и призрачно-прекрасный «Экспекто Патронум». Как же я сейчас костерила себя за эту легкомысленность, за то, что не вникала, не читала, не заучивала. Кто мог предположить, что очнёшься в теле девочки в другом, жестоком и магическом мире, где эти знания — вопрос не развлечения, а выживания? Кое-что удалось подслушать, конечно, в редкие визиты каких-то старомраксистских знакомых отца, которые, напиваясь, начинали рассуждать о былой славе. Кое-что я выудила из скудной и мрачной семейной библиотеки, состоявшей в основном из трактатов о тёмных искусствах, чистке крови и ритуалах мести. Эти заклинания я учила с горькой усмешкой — может, когда-нибудь, в самую чёрную минуту, они пригодятся, чтобы дать сдачи этому дому, этой клетке.

Вернувшись с огорода, я направилась в кухню, чтобы начать готовку. Спустившись в прохладный, пахнущий землёй погреб, я набрала картофеля, лука, принесла миску с крупой. Только выложив всё на грубый кухонный стол, я замерла. Посреди потертой древесины, там, где обычно лежал лишь хлебный нож, лежал конверт. Он был неестественно чуждым в этой обстановке. Сделанный из плотного, почти жесткого пергамента, он казался инородным телом. На нём не было ни пыли, ни пятен — только мой адрес, выведенный чётким, безличным почерком, и печать — герб, которого я не знала, но который заставил сердце ёкнуть с такой силой, что в ушах зашумело.

«Меропе Гормлайт Мракс…»

Пальцы дрожали, когда я сломала восковую печать. Внутри лежал лист того же пергамента, текст был выдержан в строгих, официальных тонах, но каждое слово жгло, как пламя.

«Мисс Меропа Гормлайт Мракс,

Настоящим уведомляем Вас о том, что Вы зачислены в Школу чародейства и волшебства Хогвартс на 1918–1919 учебный год.

Начало занятий — 1 сентября 1918 года.

Все первокурсники обязаны прибыть на платформу 9¾ вокзала Кингс-Кросс не позднее 11:00.

Прилагаем список учебников и предметов, необходимых для обучения.

Обращаем Ваше внимание на то, что каждый ученик обязан иметь:

— одну волшебную палочку;

— комплект школьной формы установленного образца;

— учебные пособия по обязательным дисциплинам первого курса.

Отсутствие указанных принадлежностей может послужить основанием для отказа в допуске к занятиям.

По вопросам, связанным с поступлением, допускается письменное обращение в администрацию школы.

По поручению директора,

Армандо Диппет

преподаватель

Школы чародейства и волшебства Хогвартс»

Я перечитала письмо раз, другой, третий. Смысл слов то ускользал, то обрушивался с новой силой. Это был не просто шанс. Это была лазейка из темницы. Это был билет в мир, где «ошибка природы» могла стать кем-то иным. Где можно было не дожидаться дня, когда отец объявит, что выдал меня замуж за какого-нибудь дальнего родственника-вырожденца, чтобы «укрепить линию крови», и обречь на жизнь инкубатора для новых Мраксов. Это была возможность дышать полной грудью, не оглядываясь на тяжёлую поступь за спиной.

Я простояла бы так, наверное, до самого вечера, если бы резкий скрип половиц наверху не врезался в моё оцепенение. Время. Завтрак. Сейчас не время для мечтаний. Сейчас время для выживания. Малейшая провокация, малейший повод для недовольства — и этот хрупкий пергаментный мост к свободе может быть спален в камине одним движением отцовской руки.