Второй шанс магическому миру

3 Глава: Истинная палочка

12 июля 1918 года

Пять дней. Сто двадцать часов тикали в моей голове, наполненные едким дымом сомнений. Тот короткий, похожий на приговор, разговор с отцом повис в воздухе неразрешенным вопросом. Он передумал? Была ли это ловушка — усыпить бдительность, чтобы быстрее сбыть с рук, подобрав какого-нибудь «подходящего» женишка из такого же загнивающего, гордящегося лишь прахом предков рода? Я гнала эти мысли, втискивая в сознание кристаллы холодного рационализма: Он просто занят. Не может же всё бросить и бежать по магазинам. Он не забыл. Не мог забыть. С этим шатким самоубеждением я погрузилась в утреннюю рутину, в её механическую, спасительную предсказуемость.

Сегодня был день стирки. Ритм привычных действий — ледяная вода из колодца, натёртые до красноты руки о ребристую стиральную доску, тяжёлые мокрые простыни, от которых ломились плечи, — обычно успокаивал, превращая мысли в белый шум. Но сегодня даже этот ритуал не мог заглушить внутреннюю дрожь, тонкую, как паутинка, но неразрывную. Я вылизывала каждый угол с почти истеричным усердием, будто чистота могла смыть неопределённость. И, словно почувствовав это нарушение священного порядка безвременья, из своей комнаты вышел он. Не позже, а раньше.

— Меропа! — Его голос, резкий и не терпящий промедления, разрезал тишину кухни, как нож масло. — После завтрака уходим в Хогсмид. За покупками к школе. Одеться поприличнее.

Все сомнения, все чёрные паутины, что плелись в уголках сознания с самого утра, мгновенно испарились, словно их коснулся солнечный луч. В груди что-то ёкнуло — остро, почти болезненно, смесь облегчения и нового, щемящего страха. План сработал. Верилось с трудом, но всё же. Не теряя ни секунды, я даже не допив чашку бледного чая, рванула в свою каморку. Волнение, похожее на лихорадку, заставляло пальцы дрожать, плохо слушаясь, когда я застёгивала пуговицы на своём лучшем платье — бледно-голубом, с пожелтевшим от времени кружевом на воротнике и манжетах. Оно было безнадёжно старомодным и поношенным по швам, но чистым, выстиранным до мягкой белизны. Я быстро расплела обычную простую косу и переплела волосы в более сложный, тугой колосок, стараясь придать хоть какое-то подобие аккуратной ухоженности. Если не смотреть пристально на потёртые локти и выцветшую ткань — сойду за скромную, но не нищенку, — мелькнула слабая надежда.

Прихватив потрёпанную сумку с незаметно расширенным дном, я вернулась к отцу. Он доедал завтрак — пресную овсяную кашу без масла, компот из сушёных яблок, дававший кислинку, и ломоть чёрствого белого хлеба. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы. Ни одобрения, ни брезгливости - лишь бесстрастная констатация факта, взгляд на вещь, которую предстоит использовать. Затем он грубо схватил меня за запястье, его сильные, мозолистые пальцы впились в кожу, и мы вышли на утреннее солнце, слепящее после полумрака дома.

Я только собралась спросить, как мы доберёмся до деревни — на автобусе, пешком, если бы мы так добирались на это ушёл бы целый день, — как мир вокруг вдруг взвыл, смялся и скрутился в тугую, невыносимую спираль. Меня не вели, меня прокручивало сквозь бешеный водоворот сжимающихся труб, давящей темноты и ощущения, что все внутренности вывернуты наизнанку. Глотая крик, я поняла: трансгрессия. Больше никаких вопросов.

Когда почва снова обрела твёрдость под ногами, а перекрученная реальность распрямилась в знакомые формы покосившегося забора и пыльной дороги, я рухнула на колени. Не от благоговения, а от дикой, всепоглощающей слабости. Голова гудела, как растревоженный улей, земля плыла и качалась перед глазами, а желудок, к счастью пустой, судорожно сжимался, пытаясь извергнуть несуществующее содержимое. Отец уже отпустил мою руку и смотрел на мою жалкую, согбенную фигуру с таким откровенным, ледяным презрением, что стало физически больно.

— Мордред! — выдохнул он, и в этом старом проклятии была целая вселенная разочарования и досады. — И как ты, такая слабачка, собираешься учиться в Хогвартсе? Ладно, пока не моё дело. Держи.

Он швырнул мне в пыль у ног кожаный кошель, туго набитый, отчего он глухо звякнул. Я с трудом подняла глаза, всё ещё пытаясь поймать дыхание.

— Это на все покупки и на твои нужды до конца учебного года. Больше ни кната. Я пошёл в «Кабанью голову». Увидимся в обед. Не успеешь — доберёшься сама.

Смачно сплюнув почти мне под ноги, он развернулся и зашагал прочь, к покосившемуся зданию таверны с вывеской в виде свиной головы, оставив меня одну, дрожащую и униженную, на пустынной улочке Хогсмида. Подняться с первого раза не вышло. Со второго — тоже, ноги были ватными. Лишь с третьей попытки, упираясь ладонями в холодную, утоптанную землю, я смогла встать на ноги, чувствуя, как они предательски подкашиваются. Взяв кошелёк и отряхнув его от пыли, я побрела вглубь деревни, стараясь идти как можно прямее, выпрямляя спину. Здесь, на людной улице, нельзя было показывать слабость.

Первым делом — палочка. Лавка Олливандеров. Не та, знаменитая, на Косом переулке, а её провинциальное ответвление здесь, в Хогсмиде. «Для меня, бестолковой, и тут сойдёт», — с горькой иронией подумала я, глядя на вывеску. Искать долго не пришлось. Здание притулилось в самом начале главной улицы, и вид у него был такой, будто его вот-вот снесут за ветхостью. Штукатурка осыпалась, ставни покосились. Только выцветшая, но твёрдая надпись «Открыто» на двери говорила об обратном. Сделав глубокий, немного дрожащий вдох, я вошла внутрь.

Тяжёлая дверь с колокольчиком звякнула одиноким, тоскливым звуком, разорвав густую, почти осязаемую тишину. За прилавком, заваленным пыльными свитками и странными инструментами, никого не было. Я замерла на пороге, позволяя глазам привыкнуть к полумраку, нарушаемому лишь пыльными лучами солнца, пробивавшимися сквозь грязное окно. Помещение было… иным. На полках, среди привычных длинных коробок, стояли стеклянные колбы и сосуды причудливых форм, в которых переливались и пульсировали какие-то субстанции — то ли свет, то ли жидкость. Воздух был плотным, насыщенным запахами — не просто кедровой стружки и старого дерева, а чем-то острым, озоном после грозы, сладковатой пылью сушёных кореньев и едва уловимой, тревожащей ноткой гнили, как от забытых в земле клубней. Это был не магазин, а лазарет или лаборатория для палочек, сошедших с ума. Бесконечные полки уходили в темноту, коробки на них лежали в полнейшем, почти агрессивном хаосе, без намёка на порядок. Тишина здесь была не мирной, а выжидающей, угнетающей, полной невысказанных вопросов.