Второй шанс магическому миру

Глава 4: Маггл, Который Знает Слишком Много

31 августа 1918 года

Сегодняшнее утро прошло в режиме, отточенном до секунд. Я встала до рассвета и завершила все дела с лихорадочной скоростью, которую можно было объяснить лишь предотъездной лихорадкой. К одиннадцати часам, когда отцовские шаги за стеной стали тяжелеть, предвещая его скорое появление, я уже ставила на стол горшок с дымящейся овсяной кашей и кувшин с компотом. Наложив ему и Морфину полные миски, я, не дожидаясь их выхода, метнулась из кухни, словно за мной гнались. Не оглядываясь, выскочила на улицу, впитав в себя влажный, предосенний воздух полной грудью.

Магия внутри меня бушевала. Не та, тихая и дикая, что была всегда, а новая, странная, двойственная. Она гудела под кожей, словно рой разбуженных пчёл, требуя выхода, нащупывая новые каналы. С момента покупки тисовой палочки я не расставалась с ней ни на ночь - она лежала под подушкой, холодным, твёрдым укором и обещанием. Но и с вязовой «маской» тоже нужно было сжиться, привыкнуть к её безликой податливости, чтобы ни единым движением, ни одной искоркой не выдать подмены. Обе они были частью меня теперь, как правая и левая рука, и каждая требовала внимания.

Моим убежищем по-прежнему оставался заброшенный дом на самом краю деревни, заросший бузиной и хмелем. За лето он преобразился из скорбного прибежища в нечто отдалённо напоминающее жильё. Дырявые, но выстиранные и высушенные на солнце покрывала теперь лежали на полу в углу, где я обычно сидела, давая скудное, но честное тепло. Старый покосившийся столик я починила с помощью робкого, но удавшегося «Репаро». Появились и другие мелочи: найденная и отмытая жестяная кружка, несколько восковых огарков в самодельном подсвечнике, связка сушёных трав у окна, чтобы перебить запах плесени. Уютным это место назвать было трудно, но в нём появился порядок. Мой порядок.

Как обычно, я начала с простого. Взмах вязовой палочки - лёгкий, привычный. «Люмос». Тёплый, ровный шар света вспыхнул на кончике, послушный и предсказуемый. Я гасила и зажигала его, отрабатывая чёткость жеста, скорость произнесения. Потом «Вингардиум Левиоса», поднимая с пола сухую ветку, заставляя её дрожать в воздухе. Магия отзывалась, но через палочку она чувствовалась… приглушённой. Как будто я говорила с миром через толстое стекло. Это было безопасно. Это было то, что от меня будут ждать.

Но под этой послушной гладью клокотало другое. Терпение лопнуло. Осторожно, будто доставая запретный плод, я переложила вязовую палочку в левую руку, а правой вынула из внутреннего кармана платья другую. Тис.

Мир замер. Не та театральная тишина, что была в лавке, а более тонкая, внутренняя. Воздух вокруг как будто стал плотнее, холоднее. Я не произносила заклинания вслух. Я лишь думала о свете - не о тёплом шарике, а о холодной, режущей вспышке, о молнии, высекаемой из кремня. И кончик тисовой палочки ответил мгновенно: не шаром, а короткой, острой иглой серебристо-белого света, которая на миг пронзила полумрак сарая, осветив каждую щель, каждую пылинку с беспощадной ясностью. Энергия не ушла из меня с привычной, выматывающей волной - она будто сконцентрировалась в палочке и была выплеснута наружу с удивительной лёгкостью и сокрушительной эффективностью. В этом был опасный, пьянящий восторг. Затем я подумала о движении, о силе, что может поднять, сдвинуть, сломать. Направляя палочку на старую, толстую доску, лежавшую в углу, я не шевельнула губой. Доска лишь дрогнула, но не поднялась. Вместо этого от неё, с сухим треском, откололся небольшой щепок и, зависнув в воздухе на секунду, резко вонзился в противоположную стену. Сила была грубой, неотточенной, но она была моей, напрямую, без посредников. Я дышала учащённо, чувствуя, как адреналин смешивается со страхом и торжеством.

Именно в этот момент, когда я была полностью поглощена этим опасным диалогом с новой частью себя, за спиной раздался громкий, предательский скрип половицы - не тот, к которому я привыкла, а другой, как будто под чужой, незнакомой тяжестью.

Я обернулась так резко, что платье закружилось вокруг ног. В проёме покосившейся двери, залитый косым лучом утреннего солнца, в котором танцевала пыль, стоял мальчик.

Он был красив. Неприлично, не по-деревенски красив. Кожа - белая, почти фарфоровая, без единого веснушчатого или загорелого пятнышка, какая бывает у тех, кто избегает солнца. Волосы - тёмные, густые, вьющиеся мягкими, идеальными волнами, уложенными с такой тщательностью, что даже здесь, в сарае, они выглядели безупречно. И глаза - чёрные, не просто тёмные, а густо-чёрные, как смоль, как ночь без звёзд. Они смотрели на меня с холодным, аналитическим интересом, без тени смущения или удивления от вторжения.

Но больше всего поражала его одежда. Детский костюм из тонкой, дорогой шерсти тёмно-серого цвета, с идеальными стрелками на брюках. Белая рубашка с накрахмаленным воротничком, из-под которого выглядывал шёлковый галстук. На жилетке - маленькая, но явно золотая брошь с каким-то гербом. Запонки на манжетах. Он был одет так, будто собрался не в заброшенный сарай, а на приём в министерство или в дорогую лондонскую школу. Богатство с него не просто струилось - оно было его естественной средой, его броней.

Мы смерили друг друга взглядами. Он был, возможно, на год, на два старше, но я, выросшая на тяжёлой работе и скудной пище, но всё же от природы не мелкая, оказалась выше его. Это физическое преимущество было единственным в этой немой сцене.

Он нарушил тишину первым. Его голос был чётким, ровным, без детской сипотцы или смущения. В нём не было вопроса - был спокойный, безэмоциональный запрос информации, как у следователя.

- Ты кто?

Ни «здравствуйте», ни «извини, что потревожил». Просто констатация факта своего присутствия и требование отчитаться. Аристократизм в нём был не манерами, а самой сутью - уверенностью, что мир должен объясняться перед ним.