Второй шанс. Я скучаю по тебе

Глава 1

Утро. Из окна кухни моего детства льется мягкий, непривычно спокойный свет.

Не свет московских неонов и высоток, а свет моего провинциального города, где каждое утро кажется тихим и принадлежащим только тебе.

Здесь пахнет мамиными блинами и кофе, а не стерильностью клиники и остывшей в контейнере едой.

Здесь можно дышать полной грудью.

Вот только дышу я коротко, прерывисто, будто всё время куда-то бегу. Даже здесь.

— Мам, ну мам, послушай же меня!

Пальцы сына вцепились в мой рукав, цепко, с отчаянием.

Я отрываю взгляд от окна и вижу Андрюшино лицо.

Не детское уже, но и не взрослое — заострённое, серьёзное, подростковое.

В глазах — та самая мольба, которую я так часто вижу в зеркале. Но…

Никогда не позволяю себе выпустить наружу.

— Ма, ну можно я после каникул пойду в школу здесь, у бабы с дедом? Я буду очень хорошо учиться, честно!

В голосе сына — не каприз, а настоящая, почти взрослая тоска.

Она пронзает меня, потому что эту тоску, я сама чувствую каждой клеткой.

Ведь это не просьба остаться. Это крик о помощи. «Забери меня отсюда», — только «отсюда» для него — это не этот уютный дом, а наша холодная московская жизнь.

— Андрюша, каникулы же только начались…

Мой голос звучит устало и, чёрт возьми, как у Даниила — формально, пытаясь отмахнуться от сути.

— Как закончатся — я приеду и тебя заберу. Накануне первого сентября.

Сын отшатывается, будто я его ударила.

Лицо Андрея кривится от обиды и безнадёги.

— То есть «нет». Просто скажи «нет», мам! Зачем эти сказки?! «Приеду, заберу»… Я здесь как чемодан! Привезли, оставили, потом заберут! Я же не вещь!

— Андрей, спокойнее.

— Я спокоен! Просто прошу!

Голос Андрея срывается, в нём слышится подростковая хрипотца.

— Ну пожалуйста… давай я останусь здесь. Здесь я дышу! Понимаешь?

Его последнее слово — ножом по моим натянутым струнам внутри.

«Здесь я дышу». А там, в наших дорогих стенах, в нашей престижной жизни — он задыхается. Мой сын задыхается.

— Почему, милый? Почему именно здесь? — спрашиваю уже тише, садясь напротив него, пытаясь поймать его взгляд.

Андрей пожимает плечами, отводит глаза, смотрит на свои колени.

— Ну… потому что здесь у меня есть друзья настоящие. Не те, с кем «можно в одной школе учиться». А те, с кем в лес пойти или на речку. Потому что здесь я в школу могу ходить сам, через весь город, и меня никто не везёт, как несмышлёныша, с няней! Потому что со мной всегда бабуля и дедуля, они здесь. Они смотрят мне в глаза, когда я говорю, а не в телефоны! И мы с дедом… мы будем ходить на рыбалку и охоту!

Рыбалка и охота. Его козырь, его мечта, о которой он твердит уже два года. Мальчишеская, простая, пахнущая лесом и свободой.

— На какую охоту, солнышко? — спрашиваю мягче, несмотря на всё. — Сейчас лето. Охотничий сезон закрыт. И дед твой уже лет десять ружьё в руки не брал.

— Ну ладно, не на охоту! — он машет рукой, сдавая позиции в мелочи, чтобы выиграть в главном. — Будем с дедом по лесу просто ходить. Искать птичьи гнёзда, следы. Мне это полезно! Для… для здоровья! Для души!

«Для души». Тринадцатилетний мальчишка говорит «для души». И я чувствую, как во рту пересыхает. Что я могу дать ему для души в Москве? Очередной поход в торговый центр? Оплаченный с няней визит в интерактивный музей?

В это время телефон на столе вибрирует, разрывая хрупкую нить нашего разговора.

На экране — «Данька».

И картинка, будто специально, меняется: уют кухни растворяется, и я снова вижу холодный блеск клиники, слышу мерный писк аппаратов.

— Андрей, одну секунду, — произношу, и уже слышу в своём голосе ту металлическую нотку, которая появляется всегда, когда я говорю с Даниилом. — Отцу надо ответить.

— Ой, как всегда, — сморщившись, бросает сын, и в этих словах — целая история разочарований.

Андрей отворачивается, всем видом показывая, что я снова выбираю не его.

— Мам, я жду. Но если, как обычно, «папа очень занят»…

— Андрей, хватит. Отвечу отцу, и мы с тобой договорим. Хорошо?

«Хорошо?» Я сама не верю в это «хорошо».

Всё в моей жизни давно уже не «хорошо», а «как-нибудь», «надо» и «переживём».

Подношу телефон к уху. И даже не успеваю сказать «алло».

— Надежда, ты сколько там ещё собираешься прохлаждаться?

Голос Даниила — громкий, резкий, деловой — режет слух.

Он так громко говорит, что Андрей зажмуривается, будто от удара.

— У нас тут аврал! Ты хоть представляешь, сколько на тебя записалось пациентов? Ты там уже два дня в своём захолустье!

«Захолустье». Мой родной город. Место, где я выросла и где сейчас дышит мой сын. У Даниила для него одно слово.

— Дань, я сегодня выезжаю, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вечерним поездом. Мы же это обговаривали. Я не на машине, если ты помнишь. Поездом. А билеты поменять…

— Я жду тебя здесь. Работы — вал, — перебивает Данька.

В его тоне — холодное раздражение.

— Пациенты платят деньги не для того, чтобы ждать, пока моя супруга навестит родителей. Мы же договорились: быстренько отвёзла сына, разгрузила голову и — обратно. А не сидишь там и расслабляешься.

Каждая фраза Даниила — как удар хлыстом. «Разгрузила голову». Словно сын — это груз.

«Расслабляешься». Будто эти два дня я не металась между чувством вины перед родителями, тоской по сыну и страхом перед возвращением.

— Даниил, хорошо. Я поняла, — выдавливаю, ощущая горечь во рту. — Я же сказала — вечером выезжаю. Утром буду. Удовлетворён?

— Ну, спасибо, родная. Слава Богу. Приедешь, упаду тебе в ноги, — с издевкой ёрничает Волин. — Да, я не встречу. Возьмешь такси и сразу в клинику. Только без опозданий. Утренняя планерка в девять.

На последнем слове Даниил бросает трубку, не сказав «пока», не спросив про сына.

Я медленно опускаю телефон на стол. Моя рука дрожит.