Второй шанс. Я скучаю по тебе

Глава 4

Погода в столице не задалась.

На вокзале меня встречает серое небо и холодный ветер, который тут же выдувает из души сладкий лета и тепла родного дома.

Сажусь в такси. Стоим в пробках. Понимаю, что вот я снова в клетке и жизнь моя — это бег по кругу. Успеваю заехать домой.

В нашей огромной, бездушной квартире-лофте, больше похожей на выставочный образец дизайнерского каталога, чем на жильё, меня встречает тишина, чистота, холод.

Даниил дома. Он за компьютером, в своём кабинете, стеклянная стена которого не скрывает, а лишь подчёркивает наше разделение.

— Вернулась... Чего домой приехала? Я же сказал сразу ехать в клинику? — без приветствия и объятий интересуется муж.

— Времени достаточно. Решила переодеться и на своей машине доехать, — произношу, обнимая Волина и целуя его в щеку.

Мне остро нужно прикоснуться к Даниилу, потому что я нуждаюсь в ментальной точке опоры.

— Билеты купила? — говорит он, не отрывая взгляда от монитора.

— Билеты. На что?

— На юбилей матери, Надь. В субботу. Вылет в семь утра. Мы же обсуждали это.., — Даниил произносит это как приказ, а не как приглашение.

— Ах да. Извини. Совсем забыла.

Внутри всё сжимается в холодный комок.

— Данил, я не хочу ехать. Мне всегда невыносимо холодно у твоих родителей. В прямом и переносном смысле.

Он наконец поворачивается в кресле. Его взгляд — спокойный, уставший от моих «капризов».

— Не ерунди. Это мать. Её юбилей.

— Твоя мать — экзальтированная, токсичная дама, которая два раза замужем, но живёт в прошлом и поливает грязью твоего отца при любой возможности, — выпаливаю я, сдерживаясь из последних сил.

— Матерей не выбирают, — отрезает он, и это его любимая, железобетонная отговорка. — Она его так любила. Болезненно. Да. Но ты же меня тоже любишь таким, какой я есть?

В этой фразе — вся наша жизнь. Люби «таким, какой есть», закрывай глаза, не проси невозможного. Мне становится физически плохо.

— Она за пять лет ни разу по-человечески не спросила про Андрея! — почти кричу я. — Наш не любит к ним ездить, потому что от бабушки за версту исходит холод…

— Андрей в пубертате. Ему все не нравится, — раздраженно парирует Данька.

Слушая мужа, вспоминаю как Андрюша обнимаются с моей мамой и с дедом что-то мастерят за столом.

— Да, и… Мать и мной особо не занималась, — пожимает плечами Даниил. — У нее всегда в жизни были другие приоритеты. Искусство, путешествия, её драмы. Я выжил как-то. Так что про Андрея не переживай.

— Зачем мне ехать, Дань? — уточняю, заходя в кухню, где муж уже пьет кофе, не забыв сделать и для меня чашечку.

— Зачем тебе ехать? — Волин повторяет мой вопрос и смотрит на меня, как на неразумного ребёнка. — Потому что есть вещи, которые надо делать. Хочешь ты этого или нет. Мы — семья. Нас ждут. Точка.

Точка. В его мире все дискуссии заканчиваются точкой. Я чувствую, как опускаются руки. Мне хочется ему сказать всею что я думаю. Но не сейчас...

Сейчас я не готова к новой войне.

Потому киваю, соглашаясь на капитуляцию в этой мелкой, но такой показательной битве.

Спасаюсь от одиночества и тоски работой. Погружаюсь в неё с головой, как в наркотик. Приём, операции, бумаги.

Приятным подарком становится — конференция в Сочи.

Мы летим с Даниилом вдвоём.

И что-то во время этой поездки происходит.

Может, сказывается южное солнце, море, оторванность от привычного ада.

Или это отчаяние — моё желание обмануть саму себя, найти хоть что-то, что ещё держит наш брак на плаву.

Мы гуляем по Красной Поляне, пьём вино за ужином, смеёмся над какими-то глупостями, как в самые первые дни.

Однажды ночью идём купаться при луне. Вода тёплая, как парное молоко, а его руки на моей коже… Они помнят каждую клетку. И я помню их с юности. И помню мою любовь — настоящую и чистую.

И я позволяю…

Позволяю этой иллюзии захватить меня целиком. Ночная страсть в отеле с видом на тёмное море отчаянная, почти злая, как будто мы пытаемся выжечь друг в друге всё плохое и оставить только этот огонь.

И три дня мне кажется, что да, мы можем.

Что всё не так плохо. Что где-то глубоко под слоями льда и цинизма ещё теплится тот самый Данила, который когда-то заставил моё сердце биться чаще.

Но иллюзии, построенные на песке, рушатся быстро и бесповоротно буквально через месяц.

Я возвращаюсь с института, где веду преподавательскую практику.

Усталая, но в хорошем настроении после лекции, где глаза студентов горели неподдельным интересом подъезжаю к клинике.

Мне нужно забрать забытые документы, чтобы утром заехать в минздрав и подать их на продление лицензии.

Сначала иду в свой кабинет. Но…

Тут слышу грохот и крики из кабинета функциональной диагностики, который находится в соседнем коридоре справа. Ускоряют шаг. Виду столпившихся сотрудников и приоткрытую дверь. Подхожу и замираю на пороге.

Это сюрреалистичный, отвратительный спектакль. Доктор Панов, обычно невозмутимый гастроэнтеролог, в ярости молотит кулаком Даниила, который, отбиваясь, пытается застегнуть брюки. На кушетке, закрываясь расстёгнутым халатом, рыдает его жена — гинеколог Анна Сергеевна.

Картина говорит сама за себя. Панов их застал на месте преступления.

Кровь стучит в висках. Весь мир сужается до этой порочной, унизительной сцены. Я не кричу. Не плачу.

Просто говорю сотрудникам, и мой голос звучит странно спокойно, как лезвие:

— Всем разойтись. Немедленно.

Панов оборачивается, видит меня. В его взгляде — ярость, смешанная с жалкой растерянностью. Он что-то бормочет, хватает за руку свою полуодетую жену и почти выволакивает её из кабинета.

Даниил остаётся. Он вытирает кровь с разбитой губы. Его рубашка порвана. Но в его глазах — не стыд. Досада. Раздражение. Как у ребёнка, которого поймали за шалостью.

— Надь… Это недоразумение.