Второй шанс. Я скучаю по тебе

Глава 6

Соглашаюсь почти не раздумывая.

«Поедем смотреть моё производство», — сказал он, и я просто кивнула.

В этом кивке — вся моя сегодняшняя арифметика: цеха Константина против гулкой тишины родительской квартиры, где каждый угол шепчет о моем провале.

Движение, шум, дело — против ледяной статики мыслей о Данииле, чье сообщение: «Я тебя жду. Вернись» — до сих пор жжет руку, как клеймо. Согласилась, потому что рядом с Константином дышится. Не просто легче — полной грудью, как будто в его присутствии воздух чище и в нем больше кислорода.

Его машина — не вычурный внедорожник для статуса, которых полно в столице, а просторный, потрёпанный жизнью универсал, в котором пахнет кофе, древесным ароматизатором и чем-то неуловимо мужским — кожей, моторным маслом. Сажусь на пассажирское сиденье, и мой взгляд тут же натыкается на предмет, не вписывающийся в образ преуспевающего бизнесмена.

Сложенное инвалидное кресло, аккуратно закреплённое сзади.

Не громоздкая привычная конструкция, а современное, с лёгкой рамой, сложными регулируемыми механизмами и ярко-синей обивкой.

— Костя, а это… для кого? — спрашиваю я, невольно понижая голос, как в палате тяжелобольного.

Константин бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида. На его лице нет ни тени смущения или неловкости, только спокойная, глубокая сосредоточенность.

— Это мой новый проект. Вернее, один из. — говорит он ровно, без пафоса, как о сборке мебели или логистике маршрутов. — На заводе налаживаем производство таких кресел. Многофункциональных, адаптивных. Хочется делать не просто «как все», а лучше. Удобнее. Доступнее по цене в итоге. Для тех, кто в них нуждается не по своей воле.

Константин на секунду отрывает взгляд от дороги, чтобы встретиться с моим.

— Это экспериментальная модель, Надь. Я их тестирую, улучшаю в мелочах — угол наклона спинки, жёсткость подушки, эргономику ручек. А потом отдаю во временное или безвозмездное пользование на самый честный тест-драйв, — спокойно и искренне рассказывает Костя, — в реальных условиях, с реальными людьми. Чтобы понять, что ещё можно исправить. Что болит не у механизма, а у человека.

Константин делает паузу, пальцами слегка постукивает по ободу руля в такт какой-то внутренней мелодии.

— Кстати, Надь… Если мы сейчас заедем и завезём это кресло одной семье, ты не будешь против? По пути как раз. Я обещал сегодня им его передать.

Я смотрю на его профиль — на твёрдую линию скулы, шрам над бровью, знакомый и в то же время новый.

За эти пять лет Костя сильно повзрослел, как-то отяжелел ответственностью.

Смотря на него внутри меня что-то тает и теплеет одновременно.

Мне нравится, что проведение Константина — не пиар, не показуха о «социальной ответственности бизнеса».

Это суть его жизни — делать, строить, помогать. Не на словах, в красивых интервью, а в тихом дворе панельной пятиэтажки.

— Конечно же, не против, — говорю тихо. — Это… Это благое дело. И вообще…

Слова вырываются сами, обгоняя осторожность. — Я тобой горжусь. Правда.

Костя чуть поворачивает голову, и я ловлю на его губах тень улыбки, неспешной и тёплой.

— Если хочешь, я даже могу тебе помочь, — продолжаю, уже осмелев. — В подборе моделей, посоветовать что-то с медицинской, ортопедической точки зрения. Я же не только бумаги в клинике подписываю. Анатомию и физиологию ещё помню.

Он поворачивается ко мне почти полностью, и в его, обычно таких спокойных глазах вспыхивает живой, неподдельный интерес, почти азарт.

— Надя, ты сейчас предложила не помощь. Ты предложила недостающее звено. Понимаешь? Голос Константина становится громче.

— Я — инженер. Вижу механику, нагрузки, точки напряжения в металле и пластике. А как это всё «работает» с живым телом, с его болезнью, с его усталостью и болью… Для меня это тёмный лес, в который я лезу почти на ощупь. Твоя консультация будет… неоценимой. Ты просто не представляешь.

Костя сворачивает с центральной дороги, и мы въезжаем в тихий, немного запущенный двор панельной пятиэтажки.

Он выходит, открывает багажник и легко, одной рукой, выгружает кресло.

— Хочешь подняться? — спрашивает Костя, обернувшись.

В его тоне нет давления, нет желания произвести впечатление. Есть простое предложение разделить этот момент, этот кусочек его реальности.

Мне немного неловко — врываться в чужую боль, в интимность беды как сторонний наблюдатель. Но…

Сильнее неловкости — другое.

Желание видеть. Быть не Надеждой Ивановной, совладелицей клиники и женой известного хирурга, а просто врачом. Просто человеком, который может быть полезен здесь и сейчас.

— Да, — говорю твёрдо, выходя из машины. — Почему бы и нет.

Лестница пахнет сыростью и старой капустой. Костя разворачивает кресло одним мягким щелчком.

Нас встречает на третьем этаже молодая женщина. Ей на вид лет тридцать, но глаза выдают все сорок пять.

В них — привычная покорность судьбе и та самая капля настороженной надежды, которую приносят люди из «внешнего мира».

За её спиной, в тесной комнатке, заставленной необходимым скарбом для ухода, сидит девочка. Лет семи. Бледная, как восковая свеча, с огромными, слишком взрослыми и глубокими глазами.

Диагноз, как шепотом сообщает мать Нелли, — ДЦП, последствия тяжелейших, осложнённых родов.

Они живут вдвоём. Отец, по её скупым словам, «не выдержал», исчез в ту же зиму.

Я смотрю на Лизу, и всё во мне все холодеет и замирает, потому что я вспоминаю больного Андрюшу.

Буквально через минуту внутренний врач бьёт в набат. Проблема видна не только в спастике мышц.

Бледность девочки — не просто «бледность». Это мраморный, с легчайшим синюшным подтоном оттенок кожи. Синева под глазами — не от усталости, а плотная, словно тень.

Её грудная клетка работает с видимым усилием, даже когда она просто сидит.

Моё сердце, сердце кардиолога, сжимается в ледяной комок.