Вязаный заговор против сюжета

2

Звон колокольчика над дверью прозвучал как похоронный. Я метнула взгляд на свои руки — грубые, с рабочими заусенцами, но ухоженные. Не мои. На свою одежду — не вязанную кофту с джинсами, а на наряд, в котором я бы не появилась и на тематической вечеринке: белая блуза с мягкими рукавами и сарафан-корсет изумрудного и шоколадного оттенков, идеально облегающий стан. И всё это на теле златовласой голубоглазой женщины, чью красоту я когда-то так старательно выписывала на страницах.

Прямо передо мной на прилавке лежал наполовину связанный заяц с пуговицей-глазом, точь-в-точь как та, что осталась в другом мире, в моей ладони.

Я обернулась. В дверях стояла та самая женщина, что звала из моего магазина. Но теперь она выглядела иначе — одетая по старинке, в скромном платье и платке, с лицом, измождённым заботами.

— Хозяйка? — её голос прозвучал неуверенно. — Вы открыты?

Моё горло пересохло. Инстинкт писателя, знающего весь текст наперёд, столкнулся с животным ужасом заложницы собственного сюжета. Я должна была ответить. Сейчас. Словами Магдалины.

— Всегда открыты для тех, чьим сердцам нужна теплота, — прозвучал чужой, мягкий и медовый голос. Это говорила не я. Это говорило моё новое тело, вымуштрованное годами. Я чувствовала, как губы сами растягиваются в той самой натренированной, сладкой улыбке.

Женщина робко шагнула внутрь, её глаза забегали по полкам, уставленным пухлыми котиками и улыбающимися мишками.

— Мне бы… что-нибудь для дочки, — прошептала она, и в её голосе дрожала та же боль, что я когда-то придумала. — Муж в море ушёл, а она ночами плачет, папу ищет. Говорит, что без него сердце замерзает.

В моей груди что-то сжалось. Сцена разворачивалась слово в слово. Я видела её будущее — слёзы умиления, потом спокойные ночи ребёнка, а потом… потом этот совёнок окажется на помойке или в сундуке, забытый, когда девочка подрастёт. Он не причинит ей вреда. Я помнила правило: магия крючка была избирательной, она вытягивала жизненную силу только из юных красавиц, расцветающих в первой влюблённости. Дети были в безопасности. Они были чистыми сосудами, их энергия не имела той вкусовой палитры, что нужна была настоящему виновнику.

— О, я прекрасно понимаю! — услышала я свой новый голос, полный участия. — Одиночество — это такая холодная пустота внутри, верно? Особенно для ребёнка. Но мы это исправим.

Я обошла прилавок, движения мои были плавными и отработанными. Я взяла с полки того самого совёнка. Мои пальцы сами знали, какую именно игрушку взять.

— Этот малыш храбрее многих взрослых, — сказала я, и ужас смешался с магией ритуала. — Он будет оберегать сон вашей дочки, прогоняя страшные сны. И будет греть её сердце, напоминая, что папа её любит и обязательно вернётся. Нужно только крепко прижать его к груди и попросить о помощи.

Она взяла совёнка, и её пальцы сжали его с такой силой, будто это был спасительный талисман. В глубине её глаз я увидела проблеск надежды. Ту самую надежду, что я, как автор, вложила в эту сцену.

— Спасибо, — прошептала она. — Вы не представляете, как это важно.

— О, я представляю, — мягко ответила я, и это была самая горькая правда. Я ведь создала и её боль, и её утешение.

Она расплатилась медными монетами, ещё раз кивнула и вышла, прижимая к груди маленького шерстяного защитника. Колокольчик над дверью умолк, но в ушах ещё стоял его звенящий перезвон. Я медленно провела пальцами по старому крючку. Дерево, отполированное до блеска бесчисленными часами работы, было на удивление тёплым, словно живым. Именно в нём была вся магия, а не в мягкой пряже. Крючок был проводником, записывающим желание в саму ткань мироздания.

Я смотрела вслед покупательнице, и сладкая улыбка медленно сползла с моего лица, сменившись маской леденящего ужаса. Она была спасена. Ее дочь была в безопасности. Но где-то в городе другая девушка, юная и прекрасная, в этот самый момент сжимала в руках другую игрушку. И для неё не было спасения.

Теплота крючка внезапно показалась обжигающей. Я чуть не выронила его, но пальцы сами сжались вокруг знакомого изгиба, будто никогда и не знали другой жизни. Этот кусок дерева был моим соучастником. Моим проклятием. И единственным ключом.

Мне нужно было понять, как он работает. Прямо сейчас. Пока не стало слишком поздно.

Я лихорадочно окинула взглядом лавку, выискивая что-то нейтральное, не заряженное чужой болью или надеждой. Взгляд упал на моток простой шерстяной нити, болтающейся на краю стола — бежевый, скучный, безликий. Идеально.

Дрожащей рукой я подняла его. Другой рукой — крючок. Его тепло пульсировало в такт бешеному стуку моего сердца. Что мне делать? Вязать? Но я не помнила узоров Магдалины. Я вообще не умела вязать крючком, как и спицами.

«Записывающий желание в ткань мироздания...» — пронеслось в голове.

Я зажмурилась, сживаясь с теплом дерева в ладони, пытаясь вложить в него не желание, а вопрос. Самый простой и самый главный.

Покажи мне. Покажи, как ты это делаешь.

Я сделала первую петлю. Неуклюжую, корявую. Нить провисла. Но в тот же миг пальцы сами ожили, будто кто-то водил ими — лёгкое движение запястья, едва заметный поворот крючка. Петелька легла ровно и идеально. А потом вторая. Третья. Я не вязала — я была наблюдателем в собственном теле, которое двигалось с грацией и точностью, мне несвойственной.