Выбирая путь

Глава 8. Игра в правду

Холод пробирался внутрь, заставляя Руми ежиться. Легкий шелковый топ и кожаная юбка из съемочного образа совершенно не спасали от ночной прохлады. Она попыталась стянуть с вешалки какой-то мешковатый свитер из реквизита, но ее пальцы закоченели.

Внезапное движение заставило ее вздрогнуть. Джину, не открывая глаз и не говоря ни слова, скинул с себя свой кожаный пиджак — часть его сценического костюма — и бросил его ей на колени.

Руми замерла. Пиджак был тяжелым и все еще хранил тепло его тела. От него пахло озоном после использования магии, его парфюмом и… просто им. Она нерешительно накинула его на плечи. Тепло обволокло ее, и по спине пробежали мурашки. Это было самое простое и самое интимное действие за последние недели.

— Спасибо, — прошептала она в тишину.

Он не ответил. Только мышцы его челюсти дернулись.

Минуты тянулись, как смола. Снаружи завыл ветер, заставляя металлические листы фургона вибрировать. Руми чувствовала, как ее собственное напряжение смешивается с его, создавая в тесном пространстве невыносимую электромагнитную бурю. Так продолжаться не могло.

— Я не скажу никому, — тихо сказала она, глядя на свои руки. — То, что я увидела. В туннеле. Я никому не скажу.

Он медленно открыл глаза. В полумраке они казались бездонными и совсем не защищенными.
— Я знаю, — его голос был хриплым от долгого молчания. — Иначе мы бы уже не разговаривали.

Его слова должны были испугать ее. Но почему-то не испугали. В них была не угроза, а констатация факта. Мрачного и безнадежного.

Еще одна длинная пауза. Он первым не выдержал.
— И как? — спросил он, и в его голосе впервые зазвушало что-то кроме холодности. Усталое любопытство. — Каково это? Все знать. Все чувствовать.

Он смотрел на нее, и она понимала, что он не издевается. Он действительно хотел понять.

— Это не «знать», — покачала головой Руми. — Это... как постоянно слышать чужой радиоприемник. Ты не знаешь, о чем там речь, но слышишь обрывки новостей, музыки. И никогда не бывает тишины. Никогда.

Он переварил ее слова.
— Звучит ужасно.

— Иногда и есть, — она горько усмехнулась.

Он снова замолчал, уставившись в темноту перед собой. Потом неожиданно произнес:
— А ну-ка, спроси меня о чем-нибудь.

— Что? — не поняла Руми.

— Спроси меня о чем-нибудь. О чем угодно. А я отвечу честно. — Он повернулся к ней, и в его взгляде читался вызов. Отчаянная, сумасшедшая попытка хоть как-то переломить эту пытку молчанием. — Раз уж мы все равно здесь застряли. И раз уж ты все равно все чувствуешь. Может, так будет... проще.

Руми смотрела на него, пытаясь понять, не насмешка ли это. Но нет. Он был серьезен. Его щит дал трещину, и сквозь нее проглядывало простое человеческое любопытство и та же самая усталость, что грызла ее.

— Хорошо, — осторожно согласилась она. — Твой любимый цвет?

Он фыркнул, уголки его губ дрогнули.
— Серьезно? Это твой вопрос?
— Ты сказал — о чем угодно. Я начинаю с простого.

— Синий, — ответил он. — Темно-синий, как небо перед рассветом. Давай другой вопрос.

Вопрос пришел сам собой, вырвался, прежде чем она успела его обдумать.
— Чего ты боишься больше всего?

Он замер. Его улыбка исчезла. Он смотрел на нее, и она видела, как внутри него идет борьба. Сказать правду? Отшутиться? Но правила игры были установлены им же.

Он отвел взгляд.
— Подвести тех, кто на меня полагается, — тихо сказал он. — Не успеть. Не дотянуть. Ошибиться в решающий момент и увидеть в глазах другого человека... — он запнулся, и Руми знала, что он снова видит тот туннель, того человека, — ...разочарование. Или хуже того. Теперь я. Почему ты никогда ни о чем не просишь?

Вопрос застал ее врасплох.
— Я... я не знаю. Не привыкла.

— Нет, — он покачал головой. — Ты просто не позволяешь себе этого. Почему?

Она обняла себя за плечи, чувствуя, как подступает что-то давно подавляемое.
— Потому что если ты ничего не просишь, тебя нельзя и в этом отказать. И нельзя разочароваться, если не получишь того, чего хочешь. — Она глубоко вздохнула. — Твой черед.

Он смотрел на нее так пристально, что ей стало жарко под его пиджаком.
— Что ты чувствовала тогда? На тренировке. Когда я... — он не договорил, но она поняла.

Правду. Он хотел правды. Хотел знать, насколько она его раскусила.

— Я чувствовала страх, — тихо сказала она, не отводя глаз. — Сильный, животный страх. За меня. И... что-то еще. Что-то, чего ты сам испугался.

Он закрыл глаза, будто от боли.
— Ясно, — прошептал он. — Теперь я.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и задал свой вопрос, который перевернул все с ног на голову.
— А чего боишься ты? Не Руми-звезда, не Руми-охотница. Ты. Настоящая.

И она ответила. Без колебаний, потому что игра зашла слишком далеко, чтобы врать.
— Утонуть в чужих чувствах и никогда не найти своих. Проснуться однажды и понять, что вся моя жизнь — это эхо желаний, страхов и обид других людей. И что для себя самой я — совершенно пустое место.

Ее слова повисли в холодном воздухе фургона. Такой оголенной правды между ними еще не было никогда.

Джину смотрел на нее, и в его глазах не было ни жалости, ни осуждения. Было понимание. Глубокое, бездонное понимание того, каково это — носить маску не потому, что хочешь, а потому, что иначе просто не выживешь.

— Я думал, что быть лидером — это самое тяжелое, — наконец произнес он. — Но быть тобой... это, должно быть, изматывает.

В его голосе не было снисхождения. Было уважение. И в этот миг стена между ними не рухнула. Она просто стала... прозрачной. Они сидели по разные стороны стекла, больше не пытаясь его разбить, но наконец-то видя друг друга. Настоящих.

Снаружи все еще выла сирена и скрипели деревья. Но внутри фургона воцарилась новая, хрупкая тишина. Не пустая, а наполненная невысказанным перемирием и горьким пониманием того, что они оба — всего лишь очень уставшие люди, запертые в собственных бронированных фургонах, которые они сами и построили.