Выходные на озере

Часть 4. Палатка, как элемент психотерапии.

Палатку устанавливали втроём. Нет, если бы кто-то снимал это на видео, оно бы точно попало в подборку «топ-10 способов разругаться с друзьями на отдыхе». Началось всё бодро: Ася разложила ткань, Лена достала дуги, Юлька напевала «The Show Must Go On» и делала вид, что знает, что делает. Через пять минут все трое стояли посреди поляны с выражениями лиц, как у людей, которых только что предал лучший друг.

— Ага. А инструкции у нас нет, — констатировала Лена, глядя на клубок дуг, шнуров и проклятий.

— Есть! Вон она, приклеена с внутренней стороны чехла. — Юлька уже наполовину влезла в чехол, как кенгуру в карман.

— Великолепно. Вот только инструкции читают с самого начала, а не когда у тебя уже есть тент, две дуги и экзистенциальный кризис, — проворчала Лена.

На установку ушёл час, один спор, полбутылки газировки и вся уверенность в себе. Когда палатка, наконец, приняла вид, отдалённо напоминающий укрытие, Ася уперла руки в бока, критически прищурилась и произнесла:

— Она кривая.

— Это ты кривая, — устало отозвалась Лена, сдувая с лица прядь волос и свои ожидания от отпуска.

— Да нормально! Главное, что не на муравейнике, — бодро отчеканила Юлька, которая считала, что оптимизм лечит даже ожоги от крапивы.

Лодку они надували по очереди, и процесс был настолько медленным, что даже комары заскучали и улетели искать более бодрых туристов. Насос был старый ножной и скрипел, как совесть у того, кто обещал «пару минут — и всё готово». Через двадцать минут Лена пыхтела над насосом с лицом, будто сдаёт экзамен на права, Юлька держала нос лодки и пела уже что-то на мотив «Титаника», а Ася ходила кругами и подбадривала морально — себя.

На тридцать пятой минуте Юлька опустилась на траву и сказала:

— Всё. Теперь это не лодка, а шезлонг. Мы её не надуваем — мы её принимаем. Как есть.

Никто не спорил. Потому что спорить — это тратить дыхание. А дыхание в этих условиях стоило слишком дорого.

Костёр, к удивлению всех, разожгли с первого раза. Лена предложила не уточнять, кто из них ведьма, а просто радоваться, что теперь у них есть огонь. Ася, на удивление, разожгла его бережно, как будто костёр — это символ её внутреннего баланса, наконец-то достигнутого после установки палатки. Даже искры поднимались, как аплодисменты.

На прогоревших углях стали жарить сосиски с сыром. Они чуть подгорели — и от этого стали только вкуснее. Хруст корочки, тянущийся сыр и запах дыма въелись в волосы, одежду и, кажется, в саму душу. Первые несколько минут все ели молча — как едят те, кто либо очень голоден, либо только что пережил совместный ремонт или установку палатки в лесу.

— Знаете, — пробормотала Юлька с набитым ртом, — это просто гастрономический экстаз. Уверена, где-то в Париже у шефа Мишлена сейчас нервный тик — у него-то ни леса, ни углей, ни нормальных сосисок.

— Мишлен — это шиномонтаж, — хмыкнула Лена.

— Ну вот, всё совпало. Мы сегодня все свои душевные покрышки поменяли — на новые, ароматные и с хрустящей корочкой..

На десерт Ася достала пакет маршмеллоу. Она мечтала выложить их красиво на тарелку, как в Pinterest — но судьба пошла своим путём. Пакет выскользнул из рук, описал красивую дугу и с шорохом рухнул в траву. Зефирки рассыпались по поляне, как и надежды на фотогеничный ужин. Одна, особенно резвая, скакнула в сторону и скрылась в чаще и больше не была замечена.

— Ну, понятно, — вздохнула Ася. — Лесу — лесное.

— Они теперь часть обряда, — торжественно заявила Лена, аккуратно высыпая остатки на землю. — Кормим духов леса. Ну, или хотя бы муравьёв.

— Это не духи, это голубь! — взвизгнула Юлька, указывая на взъерошенного, слегка подозрительного пернатого, который сидел на пеньке и изучал их, как туристов, случайно забредших на корпоратив ведьм.

Голубя они назвали Вячеславом. Потому что он был важный, серьёзный и немного смешной, как бухгалтер, которого все боятся, но не знают почему.

Сидя у костра, втроём в толстовках, пахнущих дымом, и наблюдая, как Вячеслав клюёт зефир с видом гурмана, они почувствовали, что вся эта история с поездкой и палаткой — это не про выживание в дикой природе, а про возвращение к себе. Про то, как быть неловкими, глупыми, усталыми — и всё равно настоящими. Про то, как можно ругаться, смеяться, сдаваться и снова начинать сначала. И именно в такие моменты палатка вдруг перестаёт быть куском ткани на дугах — она становится чем-то вроде кабинета психотерапевта: с застежкой-молнией, пледом, друзьями и возможностью выговорится под треск костра, шум ветра и хруст пакета с печеньем.

Даже скрипучий насос где-то на фоне вписывался в эту музыку дня — странную, тёплую, настоящую.