Выходные на озере

Часть 5. Комар Борис и философия под звёздами.

Ночь опустилась неожиданно, как забытый плед на плечи. Ещё пару минут назад они смеялись у костра, спорили, кто изобрёл чай в пакетиках — великий кулинарный минималист или ленивый англичанин, — а потом вдруг небо погасло, оставив над головой только крупные, удивлённые звёзды. Озеро потемнело, как чернильница в кабинете старого учителя, и отражало в себе этот крошечный, но упрямо живущий в темноте мир: шуршащую палатку, догоревшие угли и троих женщин, покусанных комарами, разложившихся на ковриках, уставших, но почему-то бесконечно довольных.

Они лежали молча, уткнувшись в небо, каждый в своём коконе — кто в спальнике, кто в флисовом пледе, кто просто в собственных мыслях.

— Знаете, — сказала Лена, не отрывая взгляда от звезд, — мне кажется, что счастье — это вот так. Просто — костёр, вы, звёзды. Она замолчала. Где-то вдалеке ухнул филин. Возможно, тоже соглашался.

— И комар Борис, — добавила Юлька, хлопая себя по щеке с таким выражением, как будто ловила самого дьявола.

Борис оказался не просто комаром, а каким-то терминатором на крыльях: неубиваемый, вездесущий и с характером. Поэтому решено было дать ему имя.

Борис не сдавался. Он был упрям, как долговая квитанция, и, по всей видимости, разочаровавшись в Юльке, решил избрать своей судьбой Асю. Причём с романтическим уклоном. Он кружил у неё над ухом, как сомнительный менестрель, игравший серенаду на сломанной скрипке.

Ася натянула капюшон, напялила солнцезащитные очки — в полночь! — и спряталась в спальник, оставив наружу только нос. Но Борису было всё равно. Он продолжал летать, влюблённо жужжа, словно пытаясь признаться в чувствах на языке ультразвука.

— Может, он поэт, — пробормотала Лена. — Просто очень плохой.

— Или вампир. Только с крыльями и заниженной самооценкой, — добавила Юлька, посмеиваясь.

Звуки ночи обступили их плотным кольцом. Где-то хрустнула ветка — дружно замерли. Шорох в кустах — втроём вслушались, а потом, убедившись, что это не маньяк, а, скорее всего, еж или беспокойная белка, вновь расслабились.

Они сочиняли глупые стихи в темноте:

Борис летал и был влюблён,

Хотел контакта с Асей он.

Но Асе сей контакт претил,

Но Боря терпеливым был.

Их разбирал смех. Тот самый, истерически усталый, когда всё кажется смешным — и скрип насоса, и треск ветки, и то, как Юлька случайно назвала спальник «спильником». Смех звенел в ночи, и, казалось, даже звёзды мигали от удовольствия.

Потом они перешли на воспоминания. Каждый вспоминал что-то абсурдное, несуразное и дорогое. Как в детстве Лена испугалась собственного отражения в окне. Как Ася однажды перепутала поход с велофестивалем и пришла на стоянку с туристическим рюкзаком. Как Юлька заблудилась в пяти соснах — буквально — и звала на помощь… белку.

Они грызли печенье из стратегического запаса Лены. Печенье прятали от муравьёв, как в шпионском кино: в пакет, в другой пакет, под котелок, под коврик. Но муравьи обладали какими-то паранормальными способностями. Один раз их обнаружили даже в закрытом термосе.

Ася философствовала:

— Почему именно ночью мозг вдруг решает, что пора обдумать всю свою жизнь?

— Потому что днём заняты руки, а ночью — сердце, — сказала Лена.

— Да и Борис помогает. Его жужжание — лучший звук для самоанализа. Как метроном для неврозов, — хихикнула Юлька.

Они лежали, глядя в небо, полное звёзд, которое никто не отменял и не планировал — оно просто было. Как жизнь. Как дружба. Как Борис, чья любовь, увы, осталась безответной, но зато стала частью этой ночи.

Уснули они с первыми лучами солнца, в обнимку с печеньем, пледом и друг с другом. В палатке царил уют, пахло дымом, мятой и чем-то очень настоящим. Где-то на потолке висел Борис — уставший, но всё ещё влюблённый.

А значит, всё было правильно.