Выкуп

Выкуп

Полуночную тишину давно нарушало только редкое прерывистое дыхание умирающей. Лучше б стонала, всё голос живой... Детей с вечера забрали сердобольные селяне – не стоит им так рано Жнеца встречать. Не ровен час приглянется кто из малышей.
Чернав не отрывал от жены горестного взора. Выть хотелось... Думал ли он три года назад, когда привёл в дом Зарёнку-певунью, любимицу всей деревни, что так мало им будет отмерено? Тоненькая, светлая, она будто солнышком светила на хуторе. Благодаря ей и другие к нему поласковей стали. Не чурались, как прежде, просто так в гости заглядывали, а не только когда нужда скотину какую забить или шкуры выменять. Понимал Чернав, конечно: не из-за него приходили – из-за жены его, но серпнику ли жаловаться...
А теперь кончилось всё. Потечёт по-старому, коли не хуже. Скажут ещё – сам виноват, нечего с судьбой спорить. Жизнь отнимающие всегда бобылями жили да на выселках, чтоб не перешла кровь на добрых пахарей, а через них – на землю-кормилицу.
Вот и Зарёну смерть чужая сгубила, на руках мужниных в дом принесённая...
Глухо, тяжко застонал Чернав, замычал сквозь зубы, будто не жена – жизнь от него уходила. Схватить, удержать, за собой спрятать! Да только не дело это – у Жнеца на дороге становиться.
Серпник повел вокруг мерклым взором, узелок увидел, от старой ведуньи принесённый...

– Не дело Жнецу перечить, – хмуро твердила старуха. – Не своей волей он нити человечьи режет. Ярог отмеряет сроки. Потянешь назад бабу – худо будет.
– Да пойми ты, ведьма! Не могу я её отпустить. Ровно самому живым в могилу лечь!
Сжав кулаки, Чернав упрямо стоял против ведуньи. Плавилась в темных глазах боль горячая, свет застила:
– …А ведь могла ты Зарёнку от хвори избавить да, верно, не захотела. Всё кошку свою мне простить не можешь, Ночкой задавленную. Оттого и зелья твои не впрок пошли. Ну, помни, старая: жена помрёт – мне на свете не жить. Но и тебе тоже. Не побоюсь ещё одну смерть на руки принять!
– Не побоишься? – Старуха зыркнула на него из-под тяжелых век. – Крови-то на тебе много, верно, серпник. Да только кровь, она разная бывает... Может, и Зарёнкины вины на себя примешь, коли смелый такой?
– И приму! Лишь бы жить осталась!.. Мой это выбор. Мой! Не её.
Ведунья молча посмотрела на Чернава, отвела глаза:
– Смотри же, серпник. За сотворенное и ответишь сам.

Мёртвое Око Ярога едва поднялось над лесными вершинами, когда Чернав, неся жену на руках, вышел из дому. На скрип двери откуда-то выскочила чёрная собака, закрутилась у ног хозяина.
– Ночка, рядом! Не чай радоваться, не за дичью мы…
И серпник зашагал в сторону болот к старому кладбищу, которое давным-давно ушло в трясину.
Шёл ровно, упруго, стараясь оберечь умирающую, но успеть к сроку, что назвала ведунья.
В час Мёртвых придёшь к древним костям, очертишь пеплом из этого туеска круг и положишь в нём жену свою и тварь чёрную...
Топь давно тянулась жадными щупальцами к живому лесу, забирала по пяди, по кусочку, кралась к жилью человеческому. Не раз оставляли селяне дома и строили новые – подальше от края болот. Но те всё расползались. И к могилам прадедов теперь ходили дальней дорогой, огибая длинный язык трясины, снова подобравшейся к деревне.
Чернав успел вовремя – Мёртвое Око стояло прямо над топью.
Выбрав место посуше, он бережно опустил жену и развязал ведьмин узелок. Ночка сидела рядом. Только изредка прижимала уши и боязливо оглядывалась на трясину.
...Встанешь над ними, оборотясь к могилам, и скажешь...
– Кровь на руках моих, по воле Ярога или против неё, – глухо прокатился над топью голос Чернава. – Беру на себя и вины Зарёны, дочери Ладны – и те, что были, и те, что будут. Не оставьте внука сыновей ваших, примите выкуп за жизнь её и передайте Жнецу.
...И ножом костяным, полынью натёртым, перережешь горло чёрной твари – так, чтоб кровь её на лицо и руки жены брызнула...
Доверчиво положила Ночка голову на руки хозяина и даже не взвизгнула, когда острый скол полоснул по шее. Только укоризна стыла в меркнувших глазах...
...Бросишь выкуп в трясину и до свету ждать будешь.
Яростно-красным вставало Огненное Око над дальним лесом. Ни разу не видал Чернав такого, и страх сковал его... Но при первых лучах открыла Зарёна глаза, и понял серпник – принята замена. И думать забыл о гневе Ярога! Подхватил жену на руки, к дому понёс.

Быстро поправлялась молодая хозяйка. Через седмицу на ноги встала, через две по двору прошлась, а через три уже хлопотала на хуторе, как и раньше. Исхудала разве, да всё никак румянец прежний не возвращался.
Чернав на неё наглядеться не мог. Только лиса, перетаскавшая за месяц почти половину курятника, его из дома вытянула – если не выследить воровку, и вовсе без кур остаться можно. Но то ли Кусай ещё молод да глуп оказался, то ли рыжая больно хитра попалась, а воротился серпник к вечеру несолоно хлебавши.
Двор обошел и всё дивился про себя: как же зверь так пробраться сумел, что ни следов не оставил, ни волоска. И лаза не видать.
А дома его Зарёна опечаленная встретила:
– Добринка заходила. Коза у неё пропала... Вроде недалёко пастись оставили. Да привязь старой оказалась – она её и оборвала. Да сдуру в лес подалась, а не к деревне. Может, видал её?
– Да нет, Кусай бы почуял... – Чернав почесал в затылке. – А не увели козу-то?
– Кто? – откликнулась Зарёна. – Чужих не было, а по дворам искали уже, думали – вдруг приблудилась.
Она посмотрела в окно. Сквозь мутную плёнку едва пробивался свет вечерней зари. Пора лучину затеплить. Молодая хозяйка достала светец и корытце с водой.
– Жалко Добринку... У неё и коровы нет, а по лавкам пятеро да двое в люльке. Где теперь молоко достанет?
Утром серпник проснулся с первым светом. Зарёнка, весёлая, раскрасневшаяся, собирала на стол завтракать. Услышав, как она напевала тихонько, чтоб не разбудить малышей, Чернав улыбнулся и подхватил пустые вёдра – воды принести, как умоется. Дверь чуть скрипнула, выпуская его в сени. Он сунулся к обувке – и замер. Медленно вернулся обратно, опустился на лавку...
– Зарёна, ты выходила куда?
Она обернулась от печи, зарумянилась:
– Да по нужде только.
Чернав кивнул и снова двинулся к двери, так и не решившись спросить, откуда же тогда взялась серо-зелёная болотная грязь на башмаках жены...