Вылюби меня. Вернись ко мне, если сможешь

Глава 1

Мне стыдно за то, чего я хочу.

Но я все равно этого хочу.

Я пробовала по-другому. Пробовала представлять нормальное – горячий парень, который целует мне шею, гладит бедра, шепчет на ухо что-то нежное. Или даже пошлое. Или грубое – но в рамках, в тех рамках, за которые нормальные люди обычно не выходят. Ничего из этого со мной не работает. Каждый раз моя голова услужливо возвращает меня туда, куда я не хочу идти. Ласка превращается в стальную хватку. Шепот – в угрозу. Стон удовольствия – в крик, который никто не слышит.

И только тогда я кончаю.

Когда представляю, как меня берут силой.

Я ненавижу это в себе. Изнасилование – это преступление, после которого от человека остается пустая оболочка. Я это знаю лучше, чем кто-либо. Терапия, книги по самопомощи, дурацкие приложения для медитации – все это помогло мне понять, почему я такая. Помогло узнать, что таких людей много – женщин и мужчин. Что фантазии не равны желанию. Что мои нейронные связи просто перепутали провода, когда мне было восемнадцать и Влад, тогдашний парень моей сестры, прижал меня к дивану, пока моя сестра Инна спала в соседней комнате.

Но знание не лечит. Знание – это просто знание.

А тело хочет того, чего хочет.

Долгое время я молчала. Мои парни понятия не имели, что происходит у меня в голове, пока они были внутри меня. Я закрывала глаза, и они думали, что мне хорошо. Мне и было хорошо – но не от них.

Однажды я попыталась рассказать о своих желаниях Никите. Аккуратно, в шутку, типа «а давай попробуем что-нибудь пожестче». Он не смог. Посмотрел на меня так, будто я попросила его убить кого-то. Я чувствовала себя уродом. Еще большим уродом, чем обычно.

Но я рада, что рассказала. Потому что несколько месяцев спустя, пьяный в хлам на вечеринке у Карины, Никита проболтался. Народ ржал – ну, мол, девочка хочет погорячее, бывает. Большинство не поняли.

Но один человек понял.

Марк Авдеев услышал то, что даже Никита не смог осмыслить. Марк понял, чего именно я хочу, потому что хотел того же.

Мы начали встречаться – если так можно назвать то, что мы делали. Секс, построенный на нашем общем секрете. Сначала мы пытались оставаться чужими друг для друга – незнакомец и жертва, без имен, без вопросов. Так было острее. Так было проще не думать.

Марк знал, что мне нужно, и умел это дать. Он позволял мне стать жертвой. Я позволяла ему стать чудовищем. Но мы всегда оставались в рамках, которые сами установили. У нас было стоп-слово – «вишня». Я произнесла его только один раз за все время. Марк остановился мгновенно – будто кто-то выдернул шнур из розетки. Марк чувствовал эту грань. Я боялась его – и ни на секунду не сомневалась, что он остановится. Это сводило меня с ума.

А потом мы перестали быть чужими. Мы знали друг о друге только одно – но это одно было самым интимным, что вообще можно знать о человеке. Мы заглянули друг другу в душу.

И увидели слишком много.

Марк узнал правду обо мне – что меня действительно изнасиловали. Что наши «игры» для меня были не просто фантазией, а переживанием настоящей травмы. Что каждый раз, когда он прижимал меня к стене и входил в меня так, будто я принадлежу ему, – я возвращалась на тот диван.

Он не смог с этим жить.

Последний наш разговор был в парке, возле больницы, где Алена – жена Артура, брата моей лучшей подруги Карины – только что родила сына. Марк стоял передо мной – бледный, с темными кругами под серыми глазами, в потертых джинсах под расстегнутым пальто. Я никогда раньше не видела его таким неуверенным. Марк всегда был стеной – высокий, под два метра, с тяжелым взглядом и руками, которые умели делать все, что обещали. А тут он стоял и не мог подобрать слов.

Он рассказал мне свою историю. Про отчима Даниила Абрамова, ресторатора, чье лицо время от времени мелькает на обложках деловых журналов. Про то, что этот человек избивал его мать, насиловал свою ассистентку. Про то, как шестилетний мальчик спустился ночью в кабинет отчима на крики женщины – и за это был избит до полусмерти. «Папочка недоволен».

Я думала, что Влад – монстр. Но отчим Марка – это другой уровень.

«То, что я делаю с тобой, – сказал он тогда, – я не могу этого делать. Не могу продолжать, зная, как ты страдала. Это делает меня монстром тоже».

Я пыталась его удержать. Сказала, что мы нашли друг друга не случайно. Что два сломанных человека, может быть, смогут стать чем-то целым.

«Разбитую вазу не склеишь, – ответил он. – А если и склеишь, то из нее все равно будет течь».

Я спросила – это прощание?

Он открыл рот, чтобы сказать «да». Я видела это слово у него на губах. Но вместо этого он ответил: «Я не знаю».

И в этом «не знаю» была надежда.

Марк долго смотрел на меня, и его серые глаза будто запоминали каждую черту моего лица. Потом он кивнул и ушел.

Без прощания. Как всегда.

С тех пор прошло три недели. Двадцать один день без Марка. Без его голоса, без его рук, без его взгляда. Три недели я жила без того единственного человека, рядом с которым я чувствовала себя настоящей.

Я хожу на работу. Рисую макеты. Пью кофе с Костей, который треплется без остановки и не замечает, что я отвечаю ему через раз. Или замечает, но тактично молчит. Звоню папе – он восстанавливается после сердечного приступа, голос бодрый, но я слышу за этой бодростью усталость. Созваниваюсь с Аней, своим психотерапевтом, раз в неделю, и она терпеливо ждет, пока я перестану делать вид, что у меня все нормально.

Я не плачу. Не потому что мне не больно, а потому что слезы – это признание. Если я заплачу, значит, все кончено. А я не готова поставить точку.

Каждый вечер я прихожу домой, в свою квартиру-студию с бархатным диваном и бархатными шторами, которые делают из крохотного пространства что-то похожее на средневековую шкатулку. На холодильнике – рисунки Лизы, моей племянницы. В рамке на стене – один особенный, где она нарисовала нас двоих: я – длинная палка с зелеными точками вместо глаз, она – маленький кружок с широченной улыбкой.