Вынужден влюбиться

Глава 18. Лера

Кто бы мог подумать, что этот дурак Холодный бросится под колеса из-за моей бейсболки? Вернее, маминой. Глазам не верю. Внутри все содрогается, я громко зову его по имени и уже успеваю подумать о самом страшном, когда машина со скрипом тормозит прямо перед Андреем. Еще бы совсем чуть-чуть, и… Слава богу, обошлось.

Подхожу к нему, быстро смахивая остатки слез. Давненько я не плакала, уже забыла, как от этого противно щиплет в носу и склеиваются ресницы. Водитель автомобиля тоже вылезает, оказывается, за рулем девчонка. Совсем молоденькая, тоненькая, перепуганная. Подхватывает Холодного под локти, помогает встать, щебечет что-то. Андрей упорно молчит, смотрит на свои руки.

— Он не пострадал? — спрашивает у меня девушка. — Может, в больницу его? Он в шоке, да? Я точно в шоке.

— Не беспокойтесь, — отвечаю я, видно же, что Холодный в порядке, что-то замкнуло в башке просто. У меня то же самое. Прострация. Непонимание происходящего.

— В три погибели согнулся посреди дороги, — продолжает нервно бормотать автоледи, — темень же, хорошо, заметила. А то бы… Ох, я ведь только права получила!

— Не беспокойтесь, ­— повторяюсь я, приближаюсь к Холодному и легонько шлепаю его ладошкой по щеке. ­— Ау, кто в домике живет?

На это он, конечно, реагирует. Мигом глаза фокусируются на мне, недовольные такие. На девчушку не смотрит, берет меня за руку и, покрутив головой, ведет меня через дорогу. В другой руке сжимает остатки маминой кепки. Зачем? Плевать уже. Не знаю, почему так среагировала. Начинаю приходить в себя. Стыдно становится за слезы, неловко. Чувствую себя просто отвратительно. Девушка что-то кричит нам вслед, но я не могу разобрать, что именно. Бедняга, из-за наших выяснений ей тоже досталось.

Мы бредем по улице некоторое время, держась за руки. Похоже, сейчас это нужно нам обоим. Из-за фигни с кепкой в моей голове кавардак. Я привыкла ни с кем не обсуждать историю с мамой, не упоминать ее имя, даже думать о ней себе запрещаю. А тут накатило. И обратно мысли не засунуть.

Сама не замечаю, как начинаю рассказывать. Понимаю, что эти слова произношу именно я, где-то на середине рассказа.

— Мне было десять, когда она ушла. В тот день она была возбуждена больше обычного, только теперь это понимаю. Много улыбалась, крутилась у плиты весь день. Вечером сказала, что мы давно не были в гостях у Нади, ее сестры, к тому же она наготовила слишком много, неплохо бы с кем-то поделиться. По дороге молчала, в метро усадила меня на колени и гладила по волосам. Почему-то надела кепку, хотя была зима, конец декабря, и с ее теплым пальто такой головной убор смотрелся нелепо и смешно. Я, кажется, даже пошутила по этому поводу.

Прерываюсь. Нужно заставить себя замолчать. Перевожу взгляд на парня. Он тоже поворачивает голову. Мысленно даю себе клятву, что, если в его глазах будет хотя бы намек на насмешку, развернусь и уйду. И больше никогда ни с кем не поделюсь своей болью.

Насмешки нет. Вообще никакой веселости. Его взгляд серьезный и сосредоточенный. Он меня слушает.

— У Нади тогда только родилась Лелька. Уши резал постоянный ор младенца. Хотелось домой, но мама с Надей, как назло, принялись что-то оживленно обсуждать на кухне. Я ушла в комнату, по телевизору показывали «Маугли», было интересно, но в итоге все равно как-то незаметно уснула. А утром мамы уже не было.

Холодный отпускает мою руку, не смотрю ему в лицо. Потряхивает немного от собственных болезненных откровений. Мы ведь с ним – не друзья. А что, если растреплет об этом всей школе?

— Как это «не было»? — переспрашивает он.

­­— А вот так. Только кепка осталась, — отвечаю с ехидной улыбкой.

Вспоминаю, как допрашивала Надю, целыми днями висла на ней, требуя ответить, когда вернется мама. А она пыталась отвлечь меня, учила делать фигурки из папье-маше, подсовывала раскраски с принцессами, читала книжки перед сном. Тогда Вадик пил меньше, даже как-то помогал жене с дочкой.

Холодный выставляет перед собой руку с кепкой, изучает, помалкивает. Потом все-таки нарушает тишину. И я рада этому. Сколько можно прокручивать свое детство в голове?!

— Без объяснений?

Надя все же рассказала мне, о чем они с мамой беседовали на кухне в тот злополучный день. Мне тогда было четырнадцать, и я устроила целую истерику, чтобы вытянуть из нее хоть какие-то подробности. Оказалось, что мама не рассказала о своих планах даже сестре. Просто расспрашивала ту о жизни, о финансовом благополучии, о Вадиме и их отношениях. По-видимому, мать все же волновало, не выкинут ли меня на улицу, когда она свалит в неизвестном направлении. Выяснила, что не вышвырнут, и была такова. Квартиру продала, вещи вывезла. Не оставила ни телефона, ни адреса.

— Ты не пыталась ее искать? — спрашивает Холодный после моей исповеди.

Мы уже дошли до моего подъезда и остановились возле лавки.

— Пыталась, — отвечаю расплывчато.

Больше не могу. Чувствую себя так, как будто пробежала марафон: ноги ватные, тело непослушное и уставшее, все мышцы ноют, еще и губы растрескались.

— Я ей не нужна.

Холодный вдруг притягивает меня к себе и обнимает. Крепко так, как будто мы лучшие друзья детства, и он хочет поделиться со мной своим теплом. Не сопротивляюсь, но чувствую себя странно. Снова хочется плакать, даже не плакать, а рыдать, дать выход всему плохому, что сегодня так неожиданно всплыло на поверхность. Но я сдерживаюсь. Хватит уже этих соплей.

Андрей, похоже, чувствует перемену во мне и отстраняется.

— А я вот своим нужен, — говорит он с улыбкой. — Слишком уж сильно. На меня возлагают большие надежды! — важно добавляет он и горько усмехается. — Не знаю, что лучше, Лер.

Тоже вымученно улыбаюсь в ответ, киваю вместо слов прощания и подхожу к двери подъезда. Ввожу код домофона, открываю дверь и оборачиваюсь. Холодный все еще здесь. Смотрит.

— Любопытство, — громко говорю я.

— Что?

— Ты меня спрашивал, зачем мне эти липовые отношения. Мне было любопытно, как это – встречаться с кем-то.