Вынужденный брак с врагом

Глава 1. Полина Вольская

Полина Вольская

Я сижу на жёсткой скамье в суде, сильно сжимаю в пальцах ручку и смотрю в лицо человеку, который разрушил двенадцать жизней. Двенадцать доказанных. И это только те, кто согласился дать показания.

Громов не оборачивается. За все месяцы процесса он ни разу не посмотрел на меня — то ли боится, то ли брезгует.

Его адвокат, холёный мужчина с перстнем-печаткой на мизинце, разливает перед присяжными лживые речи про глубокое раскаяние подзащитного.

Я слушаю весь этот фарс и чувствую, как внутри закипает знакомая злость. За два года расследования я научилась её прикрывать и не показывать.

— Суд удаляется для вынесения приговора, — монотонно раздаётся голос судьи.

Выдыхаю. Поднимаюсь, игнорируя взгляды журналистов, которые толпятся в проходе. Кто-то дёргает меня за рукав, но я прохожу мимо, задевая плечом тяжёлую дверь.

В коридоре прохладнее. Прислоняюсь лбом к мраморной колонне и закрываю глаза на три секунды. Ровно на три. В кармане вибрирует телефон.

Я достаю его машинально, ещё не вынырнув из своих мыслей.

На экране высвечивается смс-ка от Катюши.

Сердце начинает биться с радостной мыслью — наконец-то прилетела ласточка. Сестрёнка написала.

Моя девочка не выходила на связь четыре дня, а учитывая, что она сейчас в Стамбуле, одна, с её-то авантюрным характером, я уже занервничала.

Открываю сообщение.

«Всё будет хорошо, сестра».

Без эмодзи, без её обычных дурацких стикеров с танцующими коалами.

Просто текст. Фраза.

Но внутри меня радость быстро схлопывается. Из лёгких выбивает последний воздух. Я судорожно открываю рот, пытаясь остановить накрывающую паническую атаку.

Ноги подкашиваются. Сползаю спиной по колонне. Затылок бьётся о холодный камень. Я перечитываю сообщение ещё раз. Потом ещё.

Буквы не меняются.

Они складываются в наш код, который мы с Катей придумали, сидя на продавленном диване в кабинете детского психолога.

Тётенька в смешных очках с цепочкой сказала нам тогда эту фразу — «всё будет хорошо, девочки» — после того, как вертолёт с родителями рухнул где-то над тайгой и в наш райский мир ворвалась неприкрытая правда жизни.

Мы с сестрёнкой договорились: если кто-то произносит эту фразу без контекста, значит, случилось дерьмо. Такое дерьмо, из которого не выбраться без помощи.

Катя ни разу не использовала этот код. Даже когда вляпалась в историю с кредитом, даже когда её бывший пытался взломать дверь в квартире.

Она всегда справлялась сама, с улыбкой и шутками, отмахиваясь от моей гиперопеки. А теперь — просто сообщение. Ни звонок, ни кружочек. А простой набор символов.

Я набираю её номер. Гудки.

Набираю снова. Механический женский голос сообщает, что абонент недоступен.

— Полина Викторовна? — надо мной нависает адвокат потерпевших, протягивает стакан воды. — Вам плохо?

Я не отвечаю. Открываю последнее видео, которое Катя прислала мне.

Она стоит на фоне закатного Босфора, ветер треплет её светлые волосы.

Сестра смеётся и кричит, перекрикивая шум уличного кафе:

— Полинарий! Тут нереально круто! Я нашла потрясных ребят, завтра едем в какой-то закрытый клуб для избранных. Местный красавчик меня пригласил. Не волнуйся, всё под контролем! Я ж не полная дура!

И потом, уже тише, глядя прямо в объектив:

— Люблю тебя, зануда.

Ставлю видео на паузу. Всматриваюсь.

Толпа, столики, официант с подносом, и ещё — мужская фигура у барной стойки. Полутьма, силуэт размыт, но видно, как он поворачивает голову в сторону Кати.

Его движения плавные. Как же я раньше пропустила!

Дрожащими пальцами тяну увеличение.

Качество паршивое, лицо не разобрать, только линия широких плеч и странный блик на пальце. Перстень? Или татуировка?

Катя отправила это видео и потом пропала. До сегодняшней смс.

— Полина Викторовна, — снова зовёт адвокат, — Судья и приставы вернулись. Вердикт.

Я поднимаюсь, прячу телефон в карман и на деревянных ногах захожу обратно в зал. Громов наконец оборачивается на меня. Его мутные глаза впервые встречаются с моими, и я вижу в них усмешку.

«Пожизненное», — объявляет судья.

Зал взрывается гулом. Адвокат порывается обжаловать. Кто-то плачет.

Громов бледнеет, и усмешка сползает с его лица, превращаясь в злую мину.

А я уже не здесь. Печатаю смс Орлову, отставному майору ФСБ, с которым мы два года назад распутывали дело:

— Мне нужно срочно в Стамбул. Катя пропала.

Ответ приходит через минуту:

— Думаешь, они? Главное — не дергайся. Пробью по каналам.

Выхожу из здания суда под вой февральского ветра, вызываю такси и еду домой собирать вещи.

На заднем сиденье дрожащими руками открываю материалы дела Громова. Листаю на экране телефона, выискивая любую деталь, которая поможет.

Вот. Страница триста восемнадцатая. Стенограмма допроса свидетеля, который побоялся давать официальные показания. Он рассказывал о связях Громова за рубежом: Турция, Дубай, Босния, Албания. И упомянул человека, которого назвал просто Художник.

— Он главный на турецкой стороне. Ему стучат, и неугодные люди пропадают, и даже тел никогда не находят. Громов с ним плотно работал.

Тогда следователь отмахнулся от этого эпизода — слишком мало доказательств. Но сейчас это слово бьётся у меня в висках, как пульс.

Художник. И снова Стамбул, как тогда, два года назад.

Дышать трудно. Но я заставляю лёгкие работать ровно, потому что паника — это непозволительная роскошь, когда ты не знаешь, жива ли твоя сестра.

Телефон снова жужжит. Я вздрагиваю, хватаю его слишком быстро, и экран высвечивает новое сообщение.

От журналиста:

— Полина, нам нужен ваш комментарий по делу Громова. Просим связаться.

Мне хочется орать и зашвырнуть телефон куда подальше. Но эта безликая трубка — единственное, что связывает меня с Катюшей.